Mira Le – Арабская ночь (страница 2)

Я сажусь.

Это — как выясняется позже, намного позже, в другом городе, в другой жизни — главная ошибка.

Но сейчас я об этом не знаю. Сейчас я думаю о том, что надо было заказать чай, а не сок, и что у него, у мужчины напротив, очень тихие руки — он совсем не двигается.

Как несущая стена.

Уберите её — и всё рухнет.

Глава 2. Игра

Правила объясняет Дюбуа.

Долго. С удовольствием. Он из тех, кто любит слышать себя — голос ровный, французский почти без акцента, руки всё время в движении, рисуют в воздухе что-то, что я не успеваю расшифровать. Покер, говорит он. Только интереснее. Ставки — не деньги.

— А что? — спрашиваю я.

Он улыбается.

— Всё, что имеет ценность.

Я смотрю на мужчину напротив. Он не улыбается. Он вообще ничего не делает с лицом — оно просто есть, тёмное, закрытое, как текст на языке, которого я не знаю. Арабский я знаю. Это другое.

— И какова моя роль? — спрашиваю я у Дюбуа.

— Свидетель, — говорит он. — Переводчик. Нейтральная сторона.

Это звучит разумно. Это даже звучит интересно — профессиональный переводчик на закрытой игре, это почти экзотика, это можно будет рассказать кому-нибудь. Когда-нибудь. Осторожно.

Мужчина напротив смотрит на меня — одну секунду, не дольше — и отводит взгляд.

Я должна была встать и уйти в эту секунду.

Я не встаю.

* * *

Игра начинается в одиннадцать.

Я не понимаю половины того, что происходит. Это не покер в классическом смысле — правила сложнее, ставки называются косвенно, через жесты и формулировки, которые явно имеют значение для всех за столом, кроме меня. Их пятеро. Дюбуа, мужчина с площади, ещё трое — двое в костюмах, один в джеллабе, он почти не говорит, только кивает.

Я сижу в стороне. Пью второй апельсиновый сок — принесли без спроса, это уже странно. Слушаю. Перевожу про себя то, что слышу по-арабски, но это обрывки, контекст ускользает.

В час ночи Дюбуа проигрывает первый раунд.

Он смеётся — лёгкий смех, светский, как будто проигрыш его не касается. Но я вижу, как он берёт бокал. Двумя руками.

В два — второй раунд. Снова Дюбуа.

Мужчина с площади — я так и не знаю его имени — не меняется. Ни один мускул. Выигрывает как будто между делом, как будто это не он, а просто карты сами ложатся правильно. Я думаю: так ведут себя люди, которые знают, что выиграют. Не потому что везёт — потому что всё посчитано заранее.

В половине третьего я начинаю дремать. Незаметно для себя, потом — толчок, я выпрямляюсь, оглядываюсь. Никто не смотрит. Кроме него — он смотрит, и в первый раз за вечер в его взгляде есть что-то, чему я не нахожу названия. Не насмешка. Что-то тише.

Я смотрю на часы. 02:47.

Мне надо домой. Я открываю рот, чтобы сказать это Дюбуа, — и в этот момент всё меняется.

* * *

Я потом пыталась восстановить, с какого именно слова.

Не получилось.

Дюбуа что-то говорит — тихо, по-французски, не мне, мужчине напротив. Тот отвечает по-арабски. Один из людей в костюмах встаёт. Атмосфера в комнате меняется — как давление перед грозой, это не метафора, это физически, в ушах.

Дюбуа снова говорит. Медленнее на этот раз. Слова отдельные, чёткие.

Я разбираю одно.

Mon atout. Мой козырь.

И потом — моё имя.

Я не сразу понимаю. Это такое устройство мозга — когда слышишь что-то невозможное, он сначала ищет другое объяснение, более разумное, более вписывающееся в картину мира. Может, другое имя, похожее. Может, я не так поняла. Может, это термин, жаргон, который так звучит.

— Простите, — говорю я по-французски. Голос ровный. Сама удивляюсь. — Я не расслышала.

Дюбуа поворачивается ко мне. Улыбается — та же улыбка, слишком широкая.

— Мадемуазель Ларина, — говорит он. — Вы — моя последняя ставка.

* * *

Тишина.

Долгая. Комната не большая, нас здесь человек двадцать, считая тех, кто стоит у стен, — и никто не двигается. Я слышу, как потрескивает свеча. Апельсиновый сок в стакане — тёплый, я держу его и не ставлю, не знаю, куда деть руки. Где-то в медине — далеко, за стенами — собака. Лает один раз. Замолкает.

Я смотрю на Дюбуа.

Потом на мужчину напротив.

Потом снова на Дюбуа.

— Это шутка, — говорю я. Не спрашиваю — констатирую. Потому что это должна быть шутка, это единственный вариант.

— Нет, — говорит Дюбуа.

Один слог. Без извинений.

Что-то в голове переключается — я чувствую это почти физически, как щелчок. Паника где-то там, за переключателем, я её слышу, но она ещё не добралась. Я думаю: выход. Я сидела у стены специально, потому что так видно выход. Дверь. Сколько человек между мной и дверью. Восемь. Может, девять.

— Это незаконно, — говорю я. Тихо, методично. — В любой юрисдикции.

— Мадемуазель, — говорит Дюбуа, и в голосе — что-то усталое, как будто я говорю очевидную глупость, — люди в этой комнате сами и есть юрисдикция.

Мужчина напротив смотрит на карты. Потом — на меня.

— Вы умеете считать? — спрашивает он.

Первые слова за весь вечер. По-русски. Без акцента.

Я моргаю.

— Что?

— Долг Дюбуа, — говорит он так же ровно, как будто мы обсуждаем погоду. — Восемь миллионов евро. Плюс проценты. Он предложил альтернативу. Я принял.

— Я не альтернатива, — говорю я. — Я человек.

— Я знаю.

Пауза.

— Это не меняет ситуацию.

* * *

Потом я многое пыталась объяснить себе в этом разговоре.