Mira Le – Арабская ночь (страница 1)
Мира Ле
Арабская ночь
Глава 1. Джемаа эль-Фна
На Джемаа эль-Фна кто-то продаёт черепах.
Живых. В пластиковом тазу, штук восемь, они ползают друг по другу, пытаются выбраться. Рядом — зазывалы, музыканты, дым, закат, туристы с камерами. Я смотрю на черепах и думаю о том, что одна из них почти выбралась, передние лапы уже на краю — и всё равно сползает назад. Это называется «медина». Я знаю слово. Я знаю ещё двести слов по-арабски, и ни одно из них сейчас не помогает.
Первый отпуск за два года.
Я повторяю это про себя третий день подряд, как будто убеждаю кого-то. Себя, наверное. Потому что всё во мне по-прежнему считает: сколько денег осталось на карте, во сколько завтра встать, не забыла ли выключить плиту — плиту в Петербурге, за четыре тысячи километров отсюда. Мозг плохо обучается отдыхать.
Солнце садится. Небо над Марракешем делается цвета охры — того же цвета, что стены медины, что земля, что, кажется, вообще всё здесь. Как будто город решил не тратиться на разнообразие.
Я фотографирую. Потом смотрю на фотографию и понимаю, что она не передаёт ничего — ни запаха, ни этого гула, ни того, как давят на уши сразу все звуки сразу. Удаляю.
Именно в этот момент я его и вижу.
* * *
Он стоит на другой стороне площади.
Это само по себе не странно — там стоят ещё человек двести, наверное. Но он стоит иначе. Все вокруг движутся — торгуют, идут, смотрят в телефоны, едят на ходу. Он стоит неподвижно. И смотрит на меня.
Не на толпу. На меня.
Я оглядываюсь — рефлекс, дурацкий — как будто за спиной обнаружится что-то интересное, на что он, конечно, смотрит. За спиной — лоток с финиками и старик, который дремлет, опираясь на прилавок.
Я снова смотрю на него.
Он всё ещё смотрит.
Высокий. Тёмная рубашка, несмотря на жару. Расстояние между нами — метров двадцать, площадь, толпа, закатный свет — и всё равно я понимаю: он смотрит именно на меня, и это не ошибка, и не моё воображение.
Разумное решение — отвернуться. Может, я загораживаю ему вид. Может, за мной фонтан, или витрина, или какая-то достопримечательность, о которой я не знаю. Мой путеводитель старый, там много пробелов.
Я не отворачиваюсь.
Это странно. Я не из тех, кто смотрит на незнакомцев в ответ. Я из тех, кто опускает глаза и делает вид, что очень занят телефоном. Но сейчас — нет.
Он красивый. Нет — это неточное слово. Он... выраженный. Как текст с очень сильным авторским голосом — непонятно ещё, хороший или нет, но притягивает. Мне почему-то вспоминается, как мама однажды купила платье, которое было мало, и повесила в шкаф. Носила три года глазами.
Толпа сдвигается между нами — туристическая группа с огромными рюкзаками, кто-то с тележкой — и на секунду он исчезает. Когда проход открывается снова, его нет.
Я обнаруживаю, что ищу его взглядом.
Нахожу. Левее, он немного переместился. Больше не смотрит — разговаривает с кем-то, тёмный силуэт рядом, я не вижу лица собеседника. Потом оборачивается — коротко, как будто что-то проверяя — и снова встречается со мной взглядом.
На этот раз я первая отвожу взгляд.
* * *
Ужинать я иду в рекомендованное место — ресторан на втором этаже, с балконом, с которого видна площадь. Официант приносит харриру и хлеб, рекомендует mint tea. Я заказываю воду.
Площадь внизу постепенно меняет характер. Темнеет. Становится другой — гуще, горячее, огни торговых ламп, и уже не видно лиц, только силуэты и движение. Я ем и смотрю вниз и думаю ни о чём конкретном.
Мужчина из толпы не думаю. Определённо нет.
Я возвращаюсь в рiad, где снимаю комнату — небольшой, туристический, далеко не дворец, зато с внутренним двориком и завтраком, включённым в стоимость. Считаю ступени на входе. Девять. Запоминаю.
Засыпаю быстро — Марракеш сбивает с ног, это честно.
* * *
Утром я нахожу записку под дверью.
Маленький листок, сложенный пополам. Никакого конверта. Просто подсунули под щель.
Я смотрю на него некоторое время, прежде чем поднять. Привычка — сначала зафиксировать, потом трогать. Это не паранойя, это методичность. Мама бы сказала — одно и то же.
Внутри — по-французски, ровным почерком:
Ниже — адрес. И подпись: Р.Д.
Я читаю трижды.
Потом сажусь на кровать.
Потом встаю и открываю ноутбук, потому что это явно неправильная записка в явно неправильный рiad, и кто-то явно перепутал. Я перевожу технические документы для среднего бизнеса, меня никто не знает во Франции, мои «знания» — это французский, арабский и способность работать в срок.
Ничего интересного. Точно перепутали.
Я откладываю записку и открываю почту. Там — письмо от клиента насчёт договора, вопрос про термин, который я уже объясняла дважды. Я отвечаю. Потом закрываю ноутбук.
Потом снова беру записку.
Мадемуазель Ларина. Моё имя. Правильное имя, правильная гостиница.
Никто не ошибся.
* * *
Я иду. Разумеется, я иду — но не потому что записка таинственная, и не потому что скучно, и не потому что вчерашний мужчина с площади как-то связан в голове с этим приглашением, хотя связан, конечно. Я иду потому что адрес — это рiad в старой части медины, я проверила по карте, людное место, и потому что с моими знаниями звучит как предложение о работе, а лишние деньги в отпуске не помешают.
Это нормальное, рациональное объяснение. Я повторяю его себе всю дорогу.
Медина вечером — это другой город. Дневной лабиринт становится ловушкой со светом: тёплые окна, запах дыма, шаги по камню, а переулки такие узкие, что, кажется, дома дышат друг другу в спину. Я считаю повороты. Семь. Потом восемь.
Нахожу адрес. Деревянная дверь, оббитая медью, ничем не отличается от других дверей. Никакой вывески. Я стою перед ней и думаю, что нормальные люди так не делают.
Но переводчики — я уже знаю — любят понимать, что написано. Даже когда лучше было бы не читать.
Я стучу.
* * *
Внутри — дым, приглушённый свет, запах уда и кофе, и люди, много людей, но все тихие, что само по себе странно для вечеринки. Скорее — встреча. Скорее — клуб. Скорее — что-то, для чего у меня пока нет слова.
Меня встречает молодой человек, проводит через комнату, предлагает выпить. Я беру апельсиновый сок. Устраиваюсь у стены — хорошая позиция, видно всё, к выходу близко.
Вот тогда я его снова и вижу.
Он сидит в дальнем конце комнаты, у низкого стола, и разговаривает с пожилым мужчиной в светлом пиджаке. Не смотрит на меня. Но я знаю — каким-то образом знаю, это не логика, это что-то другое — что он знал, что я приду.
Пожилой мужчина оборачивается. Находит меня взглядом. Улыбается — широко, по-европейски, немного слишком.
— Мадемуазель Ларина, — говорит он по-французски, поднимаясь. — Я Ренье Дюбуа. Как хорошо, что вы пришли.
Я смотрю не на него.
Я смотрю на мужчину напротив — тёмная рубашка, та же, что вчера, или похожая, шрам над бровью, который я вижу теперь чётко — и он, наконец, смотрит на меня.
И ничего не говорит.
Я почему-то не удивляюсь. Как будто уже знаю, что он из тех, кто не тратит слова первым.
— Присаживайтесь, — говорит Дюбуа, и в голосе — приглашение, и ещё что-то, чему я пока не нахожу перевода. — У нас сегодня интересная игра. Вы, кажется, любите интересные вещи.