Мира Флай – Квартиранты черепной коробки (страница 4)

— Послушайте, — начал Аркадий, и голос его обрёл новую, пугающую убедительность. — Вы не развариваетесь. Вы просто впитали слишком много бульона чужих ожиданий. Вам нужно дать себе стечь. На дуршлаге самоуважения.

Он нёс полную ахинею с точки зрения классической психиатрии. Но слова, как тёртый пармезан, падали в энергетическое поле пациента. Нимб стал ярче. Нити страха — тоньше.

Пациент смотрел на него, разинув рот.

— Дуршлаг… самоуважения… — повторил он. — Доктор, это… это невероятно точная метафора.

— Это потому что он теперь не придумывает метафоры, — благоговейно прошептала Марфа с карниза. — Он их видит.

Сеанс подошёл к концу. Виталий Александрович упорхнул, сжимая в кулаке образ дуршлага, как спасательный круг. Аркадий остался один в кабинете, который больше не был просто комнатой. Книги тихо гудели накопленным знанием. Компьютер мерцал тревожным синим неврозом. А фикус на подоконнике излучал зелёное, ленивое довольство бытием.

— Что со мной происходит? — спросил он у пустоты.

— Ты становишься смотрителем моста, — серьёзно ответил Григорий. — Таможней между мирами. Трещина в твоём восприятии расширяется, но это не катастрофа. Это апгрейд. Теперь ты видишь не только готовое блюдо, но и рецепт со всеми ингредиентами.

— Я врач! — запротестовал Аркадий слабеющим голосом. — Я должен лечить таблетками и методиками, в конце концов! А не разглядывать ауры и ловить макароны из ниоткуда!

— А разве то, что ты сделал сегодня, — не лечение? — парировал Григорий. — Ты помог ему больше, чем мог бы помочь десятком сеансов классической терапии. Ты дал ему… кулинарную надежду.

Дверь скрипнула. В проёме показалось лицо медсестры Людмилы. Женщины, которая видела всё и давно ничему не удивлялась.

— Аркадий Семёнович, у вас обед. И... тут дама записалась. Говорит, что её мысли — это стая розовых фламинго. Они постоянно разлетаются и оставляют в голове пустые гнёзда. Без птенцов, так сказать.

Доктор медленно кивнул. Он посмотрел на свои руки. Обычные руки. Но где-то на границе восприятия он чувствовал, как от них тянутся тонкие нити — к тлеющему Шухеру в углу, к туманному сгустку Марфы на карнизе, к саркастичному пульсу Григория в затылке.

— Хорошо, — сказал он вслух. В голосе смешались усталость, решимость и что-то очень похожее на азарт. — Записывайте. Но предупредите: пусть готовится подкармливать птиц концентрированными мыслями. Чтоб не улетали далеко от гнезда.

Людмила медленно моргнула, кивнула и закрыла дверь, унося в коридор зарождающуюся теорию «орнитопсихиатрии».

— Подкармливать фламинго... — восхитился Григорий. — Аркадий, ты входишь во вкус. Ты заговорил на языке их безумия. Ты ассимилируешься.

— Да, — просто ответил доктор.

И впервые за последние дни улыбнулся.

На столе, рядом с блокнотом, лежала ещё одна спагеттина. Тёплая, идеальная, словно только что из астральной кастрюли. Он взял её, поднёс к лампе. Она растаяла, оставив лишь запах и лёгкий намёк на то, что реальность — штука более текучая, более гибкая и гораздо более... аль денте, чем учит нас скучная анатомия.

И, возможно, именно в такой консистенции — слегка недоваренной, но упруго держащей форму — и крылся единственно верный рецепт бытия.

Глава 4. Откровения с хихиканьем, или Доктор-проводник в страну метафор

Если после вчерашнего макаронного пациента Аркадий Семёнович чувствовал себя слегка переваренным, то это утро он встретил в состоянии человека, которому выдали 3D-очки в кинотеатре жизни. Мир перестал быть чёрно-белым и скучно-серьёзным. Он стал кислотно-психоделическим, слегка вибрирующим на грани восприятия и до неприличия откровенным. Внутренний профсоюз голосов объявил сегодня «Днём тотального просветления с элементами производственного сарказма».

— Смотри-ка, Аркаша, приближается наша фламинго-леди! — проскрипел Григорий, назначивший себя сегодня энергетическим экскурсоводом. — О, сегодня в зелёном! Её розовые мысли-птицы мечутся, как тараканы перед дезинфекцией. Видишь эти малиновые всполохи над макушкой? Это тревога высшей пробы! Концентрат! Можно разбавлять — и натурой!

Пациентка, Ольга Анатольевна, женщина с глазами загнанной лани и нервным подёргиванием плеча (будто отгоняла невидимых мошек), устроилась в кресле.

— Доктор, они сегодня невыносимы, — пожаловалась она голосом человека, который уже смирился с тем, что его проглотят, но надеется, что хотя бы не будут жевать. — Эти фламинго. Упёрлись лапами прямо в извилины и орут. В голове — пустота и птичий базар. Я даже свои мысли не слышу, только это розовое горлодерство!

В сознании доктора зазвучал не монолог, а целое заседание кафедры альтернативной психиатрии.

Григорий (запальчиво): «Орут они от голода, а не от злобы! Это же не птицы, а её нереализованные творческие способности! Она держит их на сухом пайке бытовухи и ипотеки, и они от отчаяния клюют её мозги! Требуют акварельных червячков!»

Марфа (озабоченно): «И мёрзнут, ироды. Посмотри на эту сизую дымку вокруг — это же страх критики чистейший, первого мороза. Она боится, что её идеи окажутся недостаточно розовыми и изящными. Боится, что засмеют. Вот и держит птичку в клетке, пока та не одичала».

Шухер выразил себя лёгким шелестом, похожим на звук роняемых в суп перьев, и материализовал у доктора на колене одно розовое перо.

Аркадий Семёнович посмотрел на Ольгу Анатольевну… и увидел ярко-розовые пульсирующие сгустки, запертые в ажурную, но прочную клетку из серебристо-серых нитей страха. Раньше он бы поставил диагноз «обсессивно-компульсивное расстройство с элементами дереализации» и выписал рецепт. Теперь он кашлянул и произнёс, осторожно подбирая слова, как сапёр — провода, которые могут бабахнуть:

— Ольга Анатольевна, а если допустить крамольную мысль? Что эти фламинго… не мучают вас, а… ну, скажем так, чего-то требуют? Может, их нужно… выпустить на волю? В какое-то конкретное русло? Хобби, например?

Женщина замерла, будто её на мгновение заклинило.

— Вы знаете, я… — она замялась, и розовые сгустки над её головой встрепенулись. — В юности я обожала рисовать. Акварелью. Но потом… работа, семья, рутина… Когда тут махать кистями, если суп убегает, а муж носки разбрасывает?

Григорий (ликующе): «БИНГО! Идеи хотят в акварельные болота! Хотят плавать в красках, а не в прокрустовом ложе быта! Выпусти стаю, женщина, дай им поплавать, пока они тебе всю черепушку не загадили!»

— Может быть… — Аркадий Семёнович почувствовал себя немного шаманом, вызывающим дождь, — может быть, просто купить краски? Чтобы подкормить пернатых. Акварельными червячками, так сказать.

Ольга Анатольевна расплакалась. Но это были светлые, омывающие душу слёзы. Она ушла, сжимая в руке листок с адресом художественного магазина, а на прощанье Шухер материализовал ей на плечо ещё одно маленькое перо.

«Видишь? — торжествовал Григорий. — Ты годами лечил бы её от „навязчивых состояний“, а надо было просто вручить кисть! Вся ваша классическая психиатрия порой напоминает попытку потушить пожар, отбирая у огня спички, но не замечая самого костра!»

— Не вся… — слабо возразил Аркадий, но его уверенность таяла, как мороженое на солнце. Его профессиональная вселенная треснула, и в щели пробивался странный, но яркий свет.

Следующим был юноша лет двадцати, который вошёл в кабинет с грацией человека, несущего в руках бомбу замедленного действия, а в душе — целый хрустальный завод. Максим был убеждён, что его скелет сделан из тончайшего богемского стекла и треснет от любого неосторожного взгляда, чиха или дуновения ветра.

— Здравствуйте, — прошептал он, присаживаясь на краешек стула с таким видом, будто стул был противотанковой миной. — Вы только, пожалуйста, не делайте резких движений. И не смотрите слишком пристально. У меня от этого позвонки звенят.

Марфа (фыркнула с карниза): «Хрусталь! Да у него не кости хрустальные, а самооценка! И она уже вся в сколах, вон, глянь, как сияние-то прерывается, как свет в плохой гирлянде. Его ломают не слова, а его же собственный ужас перед этими словами. Замкнутый круг паники!»

— Максим, — сказал Аркадий, наблюдая призрачный, переливающийся всеми цветами радуги, но густо испещрённый трещинами каркас вокруг парня. — А вы пробовали посмотреть на ситуацию… с другой стороны? Вы боитесь не за хрусталь. Вы боитесь, что ваша внутренняя суть… слишком хрупка для этого мира. И поэтому сами держите её в таком напряжении, что она готова звенеть и сыпаться от малейшего сквозняка.

Парень остолбенел. Его челюсть медленно поползла вниз, и Аркадий на мгновение испугался, что она тоже хрустальная и сейчас разобьётся об пол. Никто из прежних врачей (а их было немало) не говорил с ним на таком языке. Ему всегда ставили диагноз «диссоциативные расстройства» и выписывали успокоительное, от которого хотелось спать, но боязнь хрусталя никуда не девалась.

Григорий (зашептал в ухо): «Говори ему про закалку! Давай, Аркаша, жги! Настоящий хрусталь не просто бьётся, его в огне закаляют, чтобы он прочнее был и звенел красиво! Жизнь — это и есть та самая печь! Пусть не боится звенеть!»

— Знаете, Максим, — осторожно начал Аркадий, внемля внутреннему консилиуму, — есть такая штука. Настоящий хрусталь не для того создан, чтобы лежать под стеклянным колпаком. Может быть, попробуем… переплавить этот страх? Вместо того чтобы бояться разбиться, начать звучать?