Мира Флай – Квартиранты черепной коробки (страница 5)

К концу приёма Максим уходил с задумчивым лицом человека, которому только что предложили не лечить переломы, а научиться красиво звенеть. А на прощанье Шухер, вдохновлённый успехами, материализовал у него в кармане маленький хрустальный колокольчик. Правда, невидимый. Но Максим, выходя, почему-то улыбнулся и звякнул.

К обеду Аркадий Семёнович чувствовал себя эмоционально выжатым, как лимон, но умственно переполненным, как мусорное ведро после вечеринки философов. Он теперь видел корни проблем так же ясно, как яркие этикетки на банках с консервами. И это было одновременно восхитительно и убийственно для профессиональной гордости.

Синдром Котара (когда пациент уверен, что он уже умер или не существует)? «Это не бред! — хохотал Григорий. — Это душа орёт так громко, что её никто не слышит! И человек решает: раз меня никто не замечает, значит, меня и правда нет. Экзистенциальный вопль в безвоздушном пространстве, а они его — в дурку!»

Ипохондрия? «Это не поиск болезней, — ворчала Марфа, закутываясь в невидимый плед. — Это поиск внимания к той части себя, которая по-настоящему болит. От одиночества, от невысказанности, от нехватки тепла. Они ищут диагноз, потому что не могут назвать настоящую боль. Им бы не томограмму, а обнимашки и разговор по душам!»

Панические атаки? «А это, Аркаша, — объяснял Григорий тоном профессора, — твой внутренний Шухер в масштабе всей вегетативной системы! Полтергейст непрожитых эмоций! Накопилось столько всего, что психика устраивает погром. Бьёт тарелки твоего спокойствия, рвёт занавески душевного равновесия!»

Аркадий сидел в потёмках кабинета, глядя, как за окном зажигаются фонари. Его руки слегка дрожали — то ли от невыпитого кофе, то ли от масштаба катастрофы. Он столько лет, так уверенно, так по-научному… лечил симптомы. Боролся с голосами, вместо того чтобы расшифровать их послания. Успокаивал панику, не пытаясь понять, какая буря рвётся наружу.

— Я был слепым поводырём у слепцов, — прошептал он в тишину. — Вёл людей по минному полю, не видя мин, но зато имея отличную карту звёздного неба.

Григорий (буркнул, но без привычной колкости): «Ой, хватит самобичевания, Станиславский наш. Ты был учёным, изучавшим молнию по ожогам на дереве, а не по вспышке в небе. Теперь ты видишь вспышки. Это не твоя вина, что тебе выдали новые глаза без инструкции. Это твой новый инструмент. Неудобный, незаконный в научных кругах, но чертовски эффективный. Как молоток для нейрохирургии».

— Они все… — Аркадий горько усмехнулся, — они не больные в традиционном смысле. Они поэты, чьи метафоры сбежали со страниц черновиков и воплотились в симптомах. А мы вместо того, чтобы прочесть стихи и восхититься образом, пытались стереть ластиком транквилизаторов эти шедевры с лица пациентов.

Марфа (вздохнула): «Ура! Эврика! Наконец-то дошло. Теперь главное — не утонуть в чувстве вины за прошлое, как в прокисших щах, а использовать новый взгляд для будущего. И… можешь мысленно представить мне плед? А то от всех этих сегодняшних тревог здесь сквозняк, как в вечности».

Аркадий встал, подошёл к окну. Город сиял огнями в домах — жёлтыми, оранжевыми, холодно-белыми. Но теперь он видел не просто окна, а видел мерцающие сгустки человеческих историй: синие сгустки тоски, красные всполохи гнева, бледно-жёлтые облачка надежды, серые комья отчаяния. Огромный, дышащий, страждущий, смеющийся, любящий и ненавидящий организм. Город-пациент.

Завтра к нему придёт женщина, которая уверена, что её сердце — птица в клетке. Птица бьётся о прутья, и это слышно даже окружающим, хотя они думают, что это просто тахикардия.

Григорий (тихо, почти серьёзно): «Готовься, док. Эта будет со сложной архитектурой. Нужно будет найти ключ. Настоящий или метафорический — это уж как пойдёт».

— А вы… знаете, где этот ключ? — спросил Аркадий у пустоты.

В ответ в его сознании разлилось тёплое, чуть терпкое чувство, похожее на улыбку дедушки, который знает, где спрятал конфеты, но не скажет, пока внук не догадается сам.

Григорий (с хитринкой): «Мы знаем, где может быть дверь. А ключ… ключ всегда при пациенте. В кармане, в сумочке, под подушкой, в старом дневнике. Наша задача — помочь нащупать его в потёмках собственной души. Ну, или, на худой конец, вместе тихонечко спилить прутья. Импровизируя».

Аркадий Семёнович кивнул, глядя на своё отражение в тёмном стекле. Отражение кивнуло в ответ и, кажется, подмигнуло.

Он больше не был просто психиатром. Он стал переводчиком. С зашифрованного языка симптомов — на понятный язык человеческих нужд. И его личными словарями служили три безумных, невыносимо точных и до смешного правдивых голоса, которые теперь не казались ему врагами. Скорее, соавторами.

Было страшновато, но было чертовски интересно.

И, кажется, это даже работало.

Глава 5. Эффект пойманной бабочки, или Ключи от чердака души

Аркадий Семёнович окончательно распрощался с тоской серых костюмов. Сегодня на нём красовалась рубашка цвета «умиротворённой морской хандры» — так это безобразие окрестил Григорий. Сам доктор тоже изменился: в глазах горел огонёк, напоминающий смесь азарта кладоискателя и тихой радости сумасшедшего учёного, который наконец нашёл свою стихию.

Он больше не «лечил». Он «распутывал клубки». И главной добычей теперь были не симптомы, а те самые хрупкие, как крылья бабочки, моменты, когда простая человеческая боль кристаллизовалась в причудливый психиатрический ярлык.

— Внимание, Аркадий, — прошептал Григорий тоном диктора на ипподроме, — к нам подкатывает «картофелина в пиджаке»!

В кабинет вошёл солидный мужчина с лицом человека, который только что обнаружил, что его жизнь — это дешёвый сериал, а он в нём даже не главный герой, а так, массовка.

— Уверен, что он — ненастоящий, — продолжил Григорий. — Скучнейший сюжет: корни в детстве, когда вместо желанного хомяка подарили энциклопедию.

— Здравствуйте, Игорь Станиславович, — улыбнулся Аркадий, и его улыбка теперь была не профессиональным инструментом дантиста, а искренним интересом. — Расскажите о себе. Но не о подделке. О том, когда вы в последний раз чувствовали себя… ну, хоть чуточку «оригинальным». Хотя бы в очереди за колбасой.

Пациент недоумённо моргнул — видимо, ожидал вопроса «На что жалуетесь?», чтобы выдать заученную тираду. Но слухи о нестандартных методах доктора уже ходили по городу. И он начал говорить. О работе-конвейере, о браке по привычке, о чувстве, будто он играет в пьесе, где все роли расписаны, а его роль потеряли ещё на репетиции.

Аркадий слушал, а его внутренний радар, усиленный «консультантами», сканировал энергетическое поле мужчины, выискивая не дыры, а… грубые швы. Места, где личность сшили на живую, да ещё и нитками не того цвета.

— Теплее, теплее… — ворчала Марфа, наблюдая из своего угла в виде облачка, напоминающего дремлющую кошку. — Видишь тот синюшный фрагмент на ауре? Не эмоция, а воспоминание. Возраст… лет двенадцать. Что-то про выбор. Пахнет нафталином и мужским потом.

— Игорь, — мягко встрял доктор, — в районе двенадцати лет у вас был важный выбор? Ну, там… между двумя увлечениями? Или между тем, чего хотелось вам, и тем, чего ждали от вас?

Лицо мужчины стало каменным. Словно мраморная плита на могиле мечты.

— Я хотел в музыкальную школу. — Голос его дрогнул. — На скрипке играть. Но отец сказал: «Мужчины не дудят, мужчины деньги зарабатывают». И записал в футбольную секцию.

— БАБОЧКА ПРИГВОЖДЕНА! — завопил Григорий так, что у Аркадия чуть уши не заложило. Его настоящий «оригинал» — тот пацан со скрипкой — был сослан на необитаемый остров взросления! И с тех пор он живёт по фальшивому паспорту в стране офисов и обязательств!

Аркадий сдержал улыбку. Сейчас не до смеха. Хотя Григорий уже катался по невидимому полу.

— И вы с тех пор… исполняете отцовский наказ, — мягко сказал доктор. — Даже футбол вы забросили, но «зарабатывать мужчиной» продолжили. А ваш внутренний музыкант так и застрял в двенадцатилетнем возрасте, уверенный, что он — бракованная копия. Вы не поддельный, Игорь. Вы — незаконченная симфония, которую засунули в самый дальний ящик и забыли, как она должна звучать.

В кабинете повисла тишина. Потом мужчина тихо, по-детски, всхлипнул.

— Вот он, ключик, — с удовлетворением произнёс Григорий. — Не рецепт на антидепрессанты, а камертон. Буквально. Дай ему задание — сыграть простейшую мелодию от имени того мальчишки. Назови это «реанимацией оригинала».

Аркадий так и сделал. И увидел, как в момент этой фразы серая, выцветшая аура пациента дала крошечную, но яростную розово-золотую вспышку в районе сердца. Бабочка была найдена. Возможно, летать она ещё не могла, но уже трепетала.

---

С каждым пациентом повторялась одна и та же история. Голоса не просто указывали на причины — они с почти циничным юмором вытаскивали на свет те самые ключевые сцены из личной драмы. Аркадий чувствовал себя Шерлоком Холмсом, только вместо лупы у него были внутренние голоса, а вместо преступлений — застарелые душевные травмы.

Вот, например, женщина, уверенная, что её сердце — птица в клетке. Она пришла с жалобами на тахикардию и чувство сдавленности в груди.

— О! — оживился Григорий. — Классика! Она не ипохондрик, Аркаша! Она буквальщица! В пять лет ей подарили канарейку, а через неделю та умерла. Отец, чтобы утешить, сказал: «Не плачь, у тебя в груди своя птичка, она живая». И она поверила! И теперь каждый приступ тахикардии — это для неё отчаянный стук клюва о прутья. Она боится, что её птица тоже умрёт в заточении, если она не найдёт ей «правильного неба».