Мира Флай – Квартиранты черепной коробки (страница 3)
— Заткнись, — простонал доктор в ладони. — Я в двух шагах от того, чтобы выписать ей рецепт на еженедельное посещение фермерского рынка для социализации среди себе подобных.
«Гениально! — включилась Марфа, свешиваясь с карниза практически до пола. — Групповая терапия с баклажанами, кабачками и патиссонами! Кружок „Что нам стоит дом построить, нарисуем — будем жить“, только в овощном контексте! Представляешь, они сидят кружком на прилавке и делятся переживаниями: „А меня вчера чуть не купили на суп“, „А моего соседа пожарили с мясом“…»
Вдруг из угла с мерцанием донёсся оглушительный звон бьющейся посуды. Ничего не упало, ни одна вазочка не пострадала, но звук был настолько реальным, что Аркадий подпрыгнул на стуле, едва не свалившись на пол.
— Что это было? — взвизгнул он, хватаясь за сердце.
«Шухер балуется, — раздражённо пояснил Григорий. — Пытался материализовать тебе утешительный капучино „для поднятия духа“. Не срослось, техника пока хромает. Зато аромат корицы теперь наш постоянный спутник до конца недели. И, кажется, он ещё и пенку пытался сделать — вон, белые хлопья по углам летают».
Доктор поднялся, на подгибающихся ногах подошёл к окну и с силой распахнул его. Свежий утренний воздух ворвался в комнату.
— Слушайте, — тихо сказал он бездонному городскому небу. — Если вы и правда часть моего разума… помогите. Не слететь с катушек окончательно. И… не хохотать в лицо пациентам.
В голове наступила почти торжественная тишина, какой не бывало с самого понедельника. Затем Григорий произнёс, без обычного скрипа, почти мягко и по-отечески:
«Договорились, Аркадий. Но с условием. Иногда ты слушаешь нас. Иногда — себя. А чаще всего — того, кто сидит напротив, даже если он уверен, что его мозг — это квашеная капуста с клюквой. Потому что под этим маринадом, под этим слоем хрустящего абсурда всегда найдётся настоящая, живая боль. А её мы, пёстрой командой, как-нибудь распутаем. У нас, знаешь ли, опыт — миллион лет практики на разных экземплярах».
Доктор молча кивнул. Себе и им.
В дверь вежливо, но настойчиво постучали. Следующим пациентом был мужчина, убеждённый, что его скелет состоит из переваренных спагетти и уже начинает необратимо размягчаться от жизненных перипетий, угрожая превратить его в амёбу.
Аркадий Семёнович глубоко вдохнул и поправил съехавший набок галстук.
— Григорий… а на какой соус он жалуется? На томатный или сливочный? И не пора ли нам ввести классификацию макаронных изделий по степени психической деформации?
В ответ из глубин черепа раскатисто и одобрительно загрохотал смех, поддержанный тоненьким хихиканьем Марфы и одобрительным дребезжанием из угла, где Шухер, кажется, пытался спагеттифицировать канцелярскую скрепку.
День, полный абсурда, кулинарных метафор и странной, почти осязаемой надежды, был в самом разгаре.
Глава 3. Al dente, или Синдром разваривающегося спагетти
Аркадий Семёнович встретил новое утро с обновлённой жизненной стратегией: «Не сопротивляйся — возглавь». Если у тебя в голове поселился шумный саркастичный скворечник, глупо пытаться выкурить его оттуда ватными палочками. Надо брать блокнот и изучать фауну. Так на свет появился документ, озаглавленный «Полевые заметки о коренных обитателях моего личного дурдома».
Классификация на первой странице выглядела многообещающе:
«Григорий — вид: саркастикус вульгарис (Сарказм Обыкновенный). Ареал обитания — подкорка. Питается моими неудачами, размножается спорами.
Марфа — ворчунья спектральная (лат. Murmura domestica). Терпит уют, но ненавидит сквозняки в эфире и мою привычку не завтракать.
Шухер — полтергейст-подросток, нестабилис шумный. Половое созревание в условиях невидимости протекает тяжело: материализует ерунду и оглушительно хлопает дверьми астрала».
— Утречко, командор кушетки! — проскрипел внутренний будильник голосом Григория. — Марфа ворчит, что ты встал ни свет ни заря и нарушаешь священные циклы призрачного сна. Но у меня для тебя оперативная сводка! Я провёл глубинный анализ нашего макаронного клиента!
Аркадий Семёнович замер с бритвой у щеки. В зеркале отражался мужчина, который только что мысленно побеседовал с галлюцинацией и не выказал при этом ни удивления, ни желания вызвать санитаров. Прогресс.
— Излагай, — разрешил он, стараясь не отрезать ухо.
— Это не просто идентификация с макаронами! — затараторил Григорий. — Это гастрономическая поэзия чистой воды! Пациент уверен, что Жизнь-Повариха швырнула его в котёл ровно к 35 годам, сварила до состояния «al dente», а теперь, вместо того чтобы выключить конфорку, продолжает кипятить! Кризис среднего возраста, поданный с гарниром из рутины! Хоть сейчас в кулинарную рубрику!
— Ты пугающе быстро учишься, — признал доктор, смывая пену. — Я почти горжусь тобой.
В кабинете витал запах, заставивший ноздри Аркадия Семёновича затрепетать. К традиционному аромату валерьянки примешивались наглые ноты корицы и оливкового масла extra virgin. Шухер, судя по всему, осваивал программу кулинарного колледжа.
Пациент, Виталий Александрович, возник на пороге ровно в 10:00. Это был мужчина с осанкой свежесваренной лапши и глазами грустного пельменя, который уже понял, что его съедят, но ещё надеется, что его хотя бы посыплют укропом.
— Доктор, — прошептал он, осторожно оседая на стул, словно боялся, что если сядет слишком резко, то растечётся по линолеуму. — Вчера... вчера я нагнулся за упавшей авторучкой. И в пояснице... я почувствовал, как что-то обмякло. Совсем. Как переваренный спагетти, который забыли в кипятке на полчаса.
— Есть контакт! — взвизгнул Григорий где-то в районе теменной доли. — Симптоматика плюс-минус совпадает! Аркаша, не упусти главного — про соус! Спроси про соус!
Аркадий Семёнович с видом заговорщика наклонился вперёд, сложил пальцы домиком и сделал пометку в блокноте: «Страх утраты тургора. Макаронная метафора как крик души, уставшей быть лапшой».
— Виталий Александрович, — начал он голосом, каким обычно говорят: «Не бойтесь, будет больно, но терпимо». — Давайте разберём рецепт. Вы сказали «al dente». Это подразумевает наличие Шеф-повара. Того, кто вас забросил в кипяток и засекал время?
Пациент ожил. Его глаза сверкнули, как две жирные маслины, упавшие в пустой салатник.
— Ну конечно! Жизнь! Обстоятельства! Социум с его дресс-кодом и ипотекой! Меня швырнули в бурлящий котёл обязательств и варили ровно до того момента, пока я не перестал хрустеть, но ещё держал форму! А теперь газ не выключают, и я неудержимо ползу в состояние макаронного теста для ленивых вареников!
— Браво! — зааплодировал внутренний голос. — Это тебе не Фрейд с его либидо, это «Илиада» на кухне общепита! Аркадий, выпиши ему рецепт на смену гарнира! Пусть будет стейком! С корочкой!
Щека доктора нервно дёрнулась в тике, который пациент, к счастью, принял за глубокую эмпатию.
— И позвольте поинтересоваться... — Аркадий Семёнович затаил дыхание, чувствуя, как внутренний хор замер в ожидании, — какой соус сопровождал данный кулинарный процесс?
— УРА! — грянуло в черепной коробке. — В яблочко! То есть в пармезан!
Виталий Александрович задумался, подперев щёку рукой.
— Соус... — протянул он. — Соус комплексной вины с насыщенным оттенком хронической тревоги. Сверху посыпано щепоткой нереализованных амбиций. А иногда мне кажется, что плавают там ещё и каперсы сомнений...
В углу кабинета что-то гулко грохнуло. С полки, где мирно стоял Фрейд, сам собой, без посторонней помощи, рухнул на пол увесистый том Юнга. Шухер явно не выдержал накала кулинарного драматизма.
Аркадий Семёнович вскочил, чтобы восстановить справедливость и поднять литературу, и замер. На его ладони лежала... идеальная, тонкая спагеттина. Самая настоящая. Материальная. Он сжал пальцы. Макаронина не исчезла. Мир вокруг дал трещину.
— Ох ты ж! — восхитился Григорий. — Шухер, ты это освоил? Материализация углеводов из тонких материй? Это не полтергейст, это призрачный шеф-повар! Прорыв в астральной кулинарии!
Из угла донеслось смущённое хихиканье.
Доктор медленно разжал пальцы. Спагеттина растаяла, оставив лишь лёгкий мучной налёт на коже. Он опустился в кресло. Мир качнулся. Мысль, от которой у любого психиатра случился бы профессиональный инфаркт, вползла в сознание: а что, если тонкий мир реален? Что, если его черепная коробка — это дырявое сито, сквозь которое в грубую реальность просачиваются макаронные изделия и душевные терзания?
— Доктор, вы в порядке? — встревожился Виталий Александрович. — У вас такой вид, будто вы призрака увидели.
— Всё хорошо, — голос Аркадия звучал глухо, как из кастрюли с крышкой. — Просто... осенило. Мы все в какой-то степени паста. И всех нас кто-то варит. Вопрос лишь в том, можем ли мы выбрать себе соус по вкусу?
Он сказал это и сам себе удивился. Это не было терапией. Это было прозрение. Его хвалёный рационализм лопнул, как переваренные пельмени, выпустив наружу бульон совершенно иного измерения.
— Аркадий... — тихо позвал Григорий, впервые без издёвки. — Ты это видишь?
Доктор посмотрел на пациента. И увидел. Вокруг головы Виталия Александровича пульсировал слабый золотистый нимб, похожий на пар от свежей пасты. А суставы были опутаны тонкими липкими нитями страха. Он видел энергетическую схему блюда под названием «Виталий Александрович. Подавать с тоской».