Мина Уэно – Юкке и его Роза (страница 2)

Бо тоже вздохнула, но печально, и поспешила домой, потому что и так намерзлась, но через несколько шагов ее окликнули:

— Бо! Стой!

Сердце подскочило, она обернулась.

— Учебники, Бо! — Юкке поманил ее обратно к воротам, и, спохватившись, она кинулась к нему.

— Прости, Юкке! — сбивчиво пролепетала Бо, за что Юкке одарил ее мягкой усмешкой.

— Ну ты и глупышка, Бо.

— До встречи, Юкке!

Юкке забрал учебники и был таков.

На этот раз Бо беспрепятственно добралась до трамвайной остановки, стараясь держаться прямо. Но слова той девушки (о набережной, прогулке и поцелуе) заставляли сутулиться, вздыхать и время от времени жмуриться до белых пятен перед глазами. Она и впрямь беспросветная глупышка…

Юкке же, не оглядываясь, поднялся по ступеням, взялся за тяжелое кольцо, зажатое в кошачьей пасти, и постучал. Ожидание на этом крыльце всегда занимало вечность. Можно было, пожалуй, и состариться.

Наконец-то за дверью скрипнули паркетные доски, тяжелая створка подалась внутрь, и показалось бледное, отечное лицо дворецкого и по совместительству единственного слуги в их обветшалом особняке. Над пухлыми губами, напоминавшими раздутых червей, виднелись до смешного тонкие усики, лысина в обрамлении черных волос всегда блестела от пота, а костюм давно не соответствовал раздавшейся фигуре.

Дворецкий был высок, даже выше Юкке — он был одним из немногих, на кого ему приходилось смотреть снизу вверх. Вот и сейчас Юкке не без внутреннего содрогания встретился взглядом с глазами Лунни, что слегка косили, от чего казалось, что тот одновременно смотрит на него и успевает обозревать улицу.

— Вы припозднились, юноша, — едва разжимая губы, возвестил слуга. Говорил он в необъяснимой опереточной манере – неестественно высоким голосом, и это могло бы позабавить, если бы лицо его при этом не оставалось застывшей маской.

— Мои занятия затянулись, — соврал Юкке и протиснулся мимо неподвижной, точно монолит, фигуры. Он уже и не ждал, что остолоп начнет вести себя подобающе. Уже год как.

— Где дедушка? У себя? — первым же делом спросил он, оглядевшись и не обнаружив старика у окна в гостиной, где он любил проводить время днем.

— Ваш дедушка очень устал, он отдыхает, — сообщил с высоты своего роста Лунни, скользя за ним тихой, но громоздкой тенью, заставляя Юкке чаще поправлять воротничок под галстуком.

— Он в кабинете? Хочу с ним поздороваться.

— Не беспокойте немощного старика.

Юкке обернулся и едва не уткнулся Лунни носом в грудь. И как тот умудряется подкрадываться так тихо? Состроив брезгливую гримасу, Юкке поспешно отпрянул и бесстрашно поглядел в косящие глаза, пусть для этого ему и пришлось вздернуть подбородок.

— Я пойду к нему.

— Нет, не пойдете.

Взгляд Юкке невольно упал на каминную полку.

— А где подсвечник? Вчера он был тут.

— Я начищаю серебро.

— А я иду к деду.

Юкке обогнул слугу и нервным торопливым шагом направился в кабинет.

Уже год как деда парализовало. Сам Юкке в тот день был в лицее, но со слов Лунни стало известно, что пожилой господин оступился на лестнице. В госпитале же подтвердили, что он перебил себе спину во время падения и ходить больше не сможет. Но они ничего не говорили о душевном здоровье старика.

А то за последний год невероятно ухудшилось. И если поначалу Юкке вывозил деда в сад, где они могли подолгу говорить — не то чтобы это было занимательно, но так он чувствовал, что у него еще оставалась семья, — то потом дед стал забывать имена, следом – слова, подолгу не отвечал. Казалось даже, он засыпает с открытыми глазами, но Юкке мог отличить застывший взгляд от осоловелого. За зиму он добился от деда лишь нескольких односложных ответов, а за лето — ни одного.

Все врачи, что бывали в их доме, подтверждали: это старческое. Говорили, что здесь даже Эликсир не поможет. Но на всякий случай Юкке попробовал и его. Однако чуда не случилось. Да он в общем-то и не ждал.

Чудеса — это не про него.

К примеру, его родители собирались отправиться в кругосветное путешествие на воздушном шаре и разбились еще на взлете, когда порыв ветра страшной силы бросил их корзину на башню лунного света. А ведь утром в тот день не было и облачка — буря началась в одночасье. Юкке и сам хорошо помнил синеву весеннего неба, когда махал им лентами на прощанье…

Это случилось семь лет назад.

А бабушка отравилась по глупости. Уже в те времена они не содержали ни повара, ни экономку, так что готовить ей приходилось самой. Она спутала крысиный яд с приправой и, сама же сняв пробу с лукового супа, свалилась замертво у плиты. Она была аристократкой, а не кухаркой. Глупой, но все же аристократкой.

Так что Юкке не ждал милости от судьбы. Он был уверен: его тоже ждет бесславный, нелепый конец. Возможно, скорый. Как знать, может, роковая случайность уже поджидает его по дороге на учебу или же в собственной комнате.

Но со свойственным ему безразличием Юкке не собирался изводиться по этому поводу. По крайней мере, он знает, что делать со своей жизнью.

Ждать конца.

Дедушка и впрямь отыскался в кабинете. Коляска с ним стояла около стены, уставленной стеллажами с книгами. Стеллажи были высокими, под потолок, так что рядом находилась открытая винтовая лестница, ведущая на второй ярус библиотеки. С нее-то дед и свалился.

Старик смотрел перед собой, на корешки, и сердце Юкке встрепенулось, когда он подумал, что деду захотелось почитать. Значит, он еще соображает. Но, обойдя коляску, Юкке понял, что надежды беспочвенны: точно таким же пустым взглядом можно б было пялиться и в стену.

В кабинет тем временем вплыл Лунни. Юкке всегда дивился, как тот умудряется двигаться настолько бесшумно, с его-то габаритами.

— Я же говорил вам, — выдал на высокой безжизненной ноте дворецкий. — Вашему деду все так же плохо. Это старость.

Юкке разочарованно посмотрел на дряхлого старика в старом свитере и с плетеным пледом на коленях. Он хотел положить руку на его плечо, чтобы дать почувствовать свое тепло, но не стал. Как не стал бы подбадривать растение.

— Подать вам чай? — с приторной любезностью осведомился Лунни.

— Я не люблю чай, — ответил Юкке и покинул кабинет, в котором воздух от книг и ковров был пыльным и затхлым.

Он поднялся по лестнице под аккомпанемент скрипов на все лады. На втором этаже было ощутимо холоднее, ведь, кроме него, там никто не проживал, а значит, тепло из всего коридора поддерживалось только в его комнате, да и то только по вечерам, чтобы не замерзнуть ночью. Для деда была обустроена спальня в смежной с кабинетом комнате: там было и теплее, и не нужно было поднимать и спускать его вниз по несколько раз на дню. Лунни обитал где-то около кухни, и Юкке не собирался выяснять, из какой именно норы тот появляется каждый божий день.

Он зашел в комнату и, прикрыв дверь, постоял немного, привыкая к холоду. Тут было холоднее, чем внизу, — казалось, даже холоднее, чем снаружи. Оба окна глядели на улицу; из них открывался вид на ворота и тротуар за ними, можно было наблюдать за пешеходами, самокатными повозками и трамваями, за тем, как осыпаются груши с тучных от плодов деревьев вдоль тротуаров.

Парчовые портьеры Юкке старался не трогать: при малейшем движении они исторгали из себя облака пыли, а в теплую погоду еще и мотыльков, которые докучали ему потом своим непредсказуемым полетом. Тяжеловесный на вид штоф, которым были обиты стены, темнел по углам то ли от сырости, то ли от плесени. Гнетущее зрелище — но если только смотреть. Если не смотреть, то и не гнетущее вовсе.

Юкке бросил на письменный стол учебники, стянул с себя пиджак и галстук, расстегнул ворот рубашки. Он мог бы позаниматься, но ему хватало и того, что он почитает вечером перед сном, а письменные задания всегда можно списать у Бо — уж она-то с учебой никогда не подводит.

На обеде он едва притронулся к той стряпне, что подал Лунни. Еду нынче доставляли из кулинарии, а заказывал ее дворецкий, и в ней было столько требухи, что Юкке не мог и кусочка проглотить. Пирог с почками, паштет из печени, томленые в сметане куриные сердечки, желудочки и прочая дрянь, от вида которой он впадал в уныние.

— А можно что-то человеческое в следующий раз? — пожаловался он, ковыряя вилкой потроха.

— Предпочитаете человеческий ливер? — невозмутимо осведомился Лунни, поднося к губам деда очередную ложку кашеобразного супа, половина которого выливалась из приоткрытого рта. И несмотря на то, что дворецкий наблюдал за кормежкой деда, один его глаз косил именно на Юкке, заставляя последнего чувствовать себя неуютно.

Но он все же отчеканил:

— Нет. Предпочитаю не-внутренности.

— Они полезны, особенно для растущего организма. А вы до сих пор растете и не вполне окрепли, — наслаждаясь собственной властью, пропел Лунни.

Юкке поглядел в ответ строптиво.

— Но через год я смогу вступить в наследство. И тогда я признаю старика недееспособным и буду распоряжаться этим домом и всем имуществом.

— Верно, — с улыбкой заметил Лунни, заново набирая ложку. Юкке подумалось, что можно было бы брать и поменьше супа, чтобы часть его не проливалась и не текла у больного по подбородку. — Вы и сейчас можете это сделать. Отправьтесь в суд, пусть вашего дедушку спишут как хлам. Но вы же знаете, что тогда вам до вашего совершеннолетия назначат опекуна. Хотите ли вы, чтобы бюрократ явился в ваш дом, продал все имущество за бесценок своим родственникам, а потом оставил вас с этими грошами перед лицом неизвестности взрослой жизни? У вашей семьи и так немного осталось.