Мина Гош – Хайо, адотворец (страница 61)

Старушка была чуть ли не вдвое ниже Хайо – согбенная, с зачесанными назад седыми волосами. На ней было гранитно-серое трикотажное хитоэ, а хаори украшал рисунок в виде черепахового панциря.

Хайо подставила локоть. То же самое, улыбнувшись, сделал Мансаку, и пожилая дама одарила его ответной улыбкой:

– Надо же, по конфетке в каждой руке! В моем-то возрасте! Спасибо вам.

Они двинулись прочь от площади.

– Люблю хорошие фестивали, – сказала старушка. – И шум. И эмоции. Отличная встряска чувств. Очень мне нравится, особенно после катаклизмов. Мне кажется, что после катаклизмов и бурь они буквально необходимы, согласитесь.

– Я всегда рад пофестивалить! – радостно отозвался Мансаку.

– Нынешний как раз вовремя, – согласилась дама, одобрительно кивая. Потом обернулась к Хайо: – Ты знаешь историю Накихиме, милочка?

Хайо ответила:

– Говорят, она связала богов с земным слоем, сообщив людям их духовные имена.

– Правильно. А еще она наложила на богов проклятие, из-за которого они зависят от милости удачи. И от эн. И от судьбы. А значит, являются частью этого мира. – Старушка медленно кивнула. – Получается, она была своего рода адотворцем. По крайней мере, для нас, небожителей.

Хайо улыбнулась:

– Полагаю, все началось с врат в Главном терминале, божественная госпожа?

– Хайо и Мансаку Хакай, – сказала богиня, встречавшая их за стойкой терминала, и глаза ее засияли. – Адотворцы, которые ищут хитоденаши на Оногоро. Я с большим интересом наблюдала за вами. Мне понравилось. Как вам Нацуами? Он страшно нас всех беспокоит, но для юного бога это совершенно нормально. Ну или кто он там.

Хайо перестала улыбаться:

– Это же вы связали нас с ним такой эн, которую Токифуйю не смог разорвать.

– И посмотри, сколько пользы это принесло! – радостно отозвалась богиня. – У тебя появился друг, который показал тайные уголки острова – причем худшие уголки. Лучше разочароваться раньше, чем позже, а? Причем теперь о твоем адотворении знают и боги, и люди. Надо это отпраздновать. Выпейте за меня сливового вина, я угощаю.

– С удовольствием! – с несколько избыточной готовностью ответил Мансаку.

– Отлично. Я пришлю его на ваш новый адрес. В Хаманоёкохо, верно? В небольшую конторку при храме Тодомэгавы Даймёдзина. Да, хорошее место.

– Мне только одно непонятно насчет Нацуами, – сказала Хайо. – Почему после Падения Трех тысяч троих вы попросту не изолировали его? Вы же могли…

– О, нет-нет, даже если бы могли, мы бы не стали, – лукаво ответила богиня. – Догадаешься почему?

– Он стал приманкой, – сообразила Хайо. – Вы надеялись, что тот, кто накормил его хитоденаши, вернется, чтобы завершить начатое.

– О, какая подозрительная девочка. Да, похоже, у тебя все для этого есть.

– Для чего «этого»?

Богиня усмехнулась:

– Для того, чтобы в мирной гармонии жить на Оногоро, разумеется. Чего же мне еще желать для маленькой копии Накихиме?

– Значит, вы не собираетесь просить Хайо разобраться с тем, что случилось с Нацуами в ночь Падения Трех тысяч троих, и отыскать для вас виновного? – с нажимом спросил Мансаку.

Богиня просияла и похлопала Мансаку по руке:

– Разве что твоя дорогая сестрица сама проявит инициативу.

– Могу я обратиться с просьбой? – спросила Хайо. Они свернули на дорогу, которая тянулась спиралью вдоль одной из опор моста.

– Разумеется.

– Не затруднит ли вас, божественная госпожа, больше никогда не вмешиваться в эн, которые связаны со мной, Мансаку, Нацуами и Токифуйю? И вообще с кем-либо из моих друзей?

Богиня фыркнула от смеха:

– Что ж, я постараюсь, но я ведь богиня эн-мусуби, Хайо-тян. И не вмешиваться в эн островитян… Это примерно то же самое, что попросить черепаху не носить панциря или потребовать, чтобы кедр не рос ввысь. Иногда я ничего не могу с собой поделать, и какие-то эн образуются сами собой.

Хайо вздохнула и сдалась.

– Не надо кукситься. – Богиня потянулась к Хайо и погладила ее по щеке. – Впереди еще много работы. Уйма призраков, которых нужно найти и назвать. Они все втайне хотят, чтобы их обнаружили. От нас, богов, они прячутся – но для тебя, возможно, покажутся.

Мансаку осклабился:

– Значит, вы намерены использовать нас и в хвост и в гриву?

Она хихикнула:

– Я буду старательно за вами присматривать.

Они вышли на широкий проспект. На перилах вдоль тротуара сидели белые воробьи, ветер топорщил их перышки. Дощатый настил казался знакомым. Он вел прямо к хижине посланий: человеческий поток омывал ее, люди шли мимо, улыбаясь и радостно болтая, но будто бы инстинктивно избегая приближаться к ней.

– Что ж, думаю, отсюда я уже дойду с помощью одного провожатого. Мансаку, не будешь ли ты так любезен? – спросила богиня, хлопая ресницами.

Мансаку взял ее за руку:

– С удовольствием, божественная госпожа. Пока, Хайо. Я на обратном пути куплю куриный шашлык и что-нибудь к нему. Устроим вечеринку. Возражения не принимаются.

И богиня увела Мансаку прочь.

Поднялся ветер. Он внезапно сменил направление и теперь дул с востока. Каждое пламя жизни качнулось, словно некто махнул вдоль ряда свечей гигантской рукой.

В хижине посланий кто-то был. Там сидел, прячась в тени, Нацуами. Никто не обращал на него внимания: может быть, тот же инстинкт, который заставлял людей обходить хижину, вынуждал их также отводить глаза.

Нацуами увидел Хайо, поднял руку в приветственном жесте, она ответила тем же.

Хайо закрыла за собой дверь, приглушая фестивальный гул Оногоро до уютного бормотания.

– Спектакль прошел на отлично.

– Правда? Это радует. – Напряжение немного спало. – Тебе все нравится?

– В целом да. Конечно, очень много событий и людей вокруг, но при этом…

– При этом много событий и людей вокруг.

– Ну да. – Хайо оглядела стены. По всей обрешетке были приклеены, пришпилены и засунуты в щели бумажечки с посланиями. Столько людей кого-то искали, полагаясь на удачу и саму судьбу. – Ты не собираешься выйти наружу?

– Эн со мной все еще опасна. Там слишком много народу, я не хочу подвергать их риску. – Во взгляде Нацуами сквозила тоска. – Хотя к Часу Быка толпа поредеет.

– Час проклятий, – сухо отозвалась Хайо.

Он улыбнулся:

– В самый раз для нас?

– И для призрачных огоньков, наверное. Да, я буду с тобой. – Хайо полагала, что на ночь фестивальные мероприятия и лавочки закроются, но это в целом не имело значения. – В час проклятий и призраков.

– А что за призрак у тебя за спиной, Хайо? – спросил Нацуами после паузы. – Демон, который разрушил твой дом?

За окном хижины, как за стеклом аквариума, сновали жители Оногоро.

У Хайо сдавило горло. Она вцепилась в собственные рукава, сжала их, силясь проглотить этот ком, но тщетно – он застрял и не поддавался.

Нацуами коснулся ее руки – той, которой она хватала Коусиро за шипастый язык уже отработанным на другом демоне жестом.

– Что-то гнетет тебя, – сказал он. – Я все гадаю, что именно. То ли бремя адотворческого долга, то ли невезение, которое ты видишь, то ли память о твоих односельчанах, погибших из-за хитоденаши. Хотелось бы мне знать имя твоего призрака, Хайо. Позволь мне увидеть его.

Ритуалы Великого очищения представляли собой череду хороших дней. Все метки, которые погодными катаклизмами обрушивались на Оногоро, сгорали, и тяжелые их следы поднимались в воздух, подобно дыму. От оранжерейных зеркал отражались чистые серебристые солнечные лучи, а звуки ремонтных работ на побитых штормом мостах и тротуарах смешивались с мелодиями колокольцев и флейт.

Хайо спросила, обращаясь отчасти и к самой себе: