Мина Гош – Хайо, адотворец (страница 60)

– Сколько тебе было, когда ты стал богом?

– Много, – ответил он. – Я был принцессой, погибшей в моей реке. Если бы в Тайве не началась война с Призрачным Королем, меня бы еще лет за пять до того выдали замуж за какого-нибудь толстопузого чиновника средней руки. Если мой возраст был достаточным для деторождения, он был достаточным и чтобы стать богом.

– Да уж, – сказала Хайо, позволяя ему помочь ей дойти до двери. – Пойдем поищем наших братьев.

На руинах храма еще трепались куски заградительной полицейской ленты. Мансаку и Нацуами стояли в одиночестве, что явно было делом божьих рук: по идее, там везде должны сновать любопытствующие зеваки.

Мансаку просиял. Его губы шевельнулись: Хайо, – он повернулся к Нацуами и что-то ему сказал.

Нацуами не шелохнулся. Он так и остался на месте, глядя на разваленный фасад храма под струями стекающего с зонтика дождя. Мансаку же рванул навстречу Хайо и Токифуйю, по пути сворачивая свой зонт.

– Хайо, ты серьезно? Неужели я вырастил свою сестру разгильдяйкой, которая позволяет себе явиться в храм в пижаме?

– Ты меня вообще не растил.

– Именно по этой причине у тебя все хорошо. – Мансаку перевел взгляд на Токифуйю, вцепившегося в зонт побелевшими пальцами. Потом не особо почтительно ткнул бога в плечо.

Глаза и зубы Токифуйю опять вспыхнули:

– Мансаку Хакай!

– Отвали, Токи. У меня тут трогательное воссоединение с моей сестрой, которой ты подсунул своего стремного брата, а ты портишь момент.

Токифуйю коротко дернул головой, что могло в равной степени означать и нервный тик, и согласный кивок, и отошел.

Хайо потянулась к Мансаку, обняла его:

– Ты в порядке?

– Это я у тебя должен спрашивать, – срывающимся голосом произнес он. – Нацу-сан рассказал. Про хитоденаши. На Оногоро.

Хайо кивнула:

– Как и говорила демоница.

– Что, и остальное правда? Насчет Акасакаки?

– Полевица сказала, что полезные документы просто подвернулись им в нужный момент. Агрономы и ученые волшебным образом знали, что делать. Кто-то точно помогал Богам Столпов высаживать сад. – Хайо покачала головой. – Мне не хочется, чтобы она оказалась права.

– Мне тоже. Будем выяснять.

Хайо передернуло.

– Ты точно в порядке?

– Настолько, насколько это вообще возможно после сна под проклятием, – весело отозвался Мансаку, и все же поверх печати Кириюки он повязал целых два платка. – И после того как младшая сестренка без присмотра выполняла первое в своей жизни особое поручение. Справилась?

Печать на ее ладонях становилась все ярче. Частицы невезения исчезали из поля зрения. Хайо кивнула.

Мансаку вздохнул:

– Хорошо, вот и прекрасно. Дзун, ты слышал? Она их достала.

– Призрак Дзуна-сан исчез, забыл?

– Но имя-то у нас осталось.

Мансаку никак не отпускал Хайо. Они стояли и смотрели на Токифуйю, который остановился за спиной Нацуами.

– Они друг другу ни слова не сказали, с тех пор как я очнулся, – вполголоса сказал Мансаку. – Представляешь? Даже за обедом. Пришлось приструнить, когда они попытались сделать из меня почтового голубя.

Нацуами кивком указал в сторону разрушенного храма. Токифуйю напряженно замер, потом медленно и тяжело кивнул.

Это раньше был мой храм, да?

Да, твой.

– Полевица уже придумала объяснение, как Волноходец набрал столько меток, – сказал Мансаку. – Они намерены утверждать, что это из-за Коусиро. Якобы бог не смог защитить его от невезения, хотя так, так сильно старался сохранить ему жизнь.

– О, это почти правда. А Волноходец поверит?

– Ему придется поверить либо в это, либо в то, что все его близкие друзья среди богов сплошь обманщики. Я бы на его месте поверил в брехню.

И тут до них донеслось эхо вопля Нацуами:

– …Не в твоем праве решать, какую правду нужно от меня скрывать!

– Ну все, понеслось, – сказал Мансаку.

– Это я устроил Падение Трех тысяч троих! Я убил своих приверженцев и тех, кто был им дорог! И тебя пытался убить! Ты сам это знаешь! Тебе это снится! Ошибаюсь? Да с чего бы? – Токифуйю что-то тихо ответил. Нацуами обалдело на него уставился. — Что-что ты думал? Что я буду счастлив, если ничего не узнаю, а если я буду счастлив – то и ты тоже?! Токи, внимательно меня слушай сейчас: Я… не… счастлив!

– Я В КУРСЕ! – Зонт, которым прикрывался Токифуйю, занялся серебристым пламенем. Токи швырнул его на землю. – Ты несчастен уже не первый день! Я ОТЛИЧНО ЭТО ЗНАЮ!

– Ты рвал любые мои эн с другими людьми, кроме тех, которые с твоего позволения притворялись нормальными, – кстати, скольких из них изображал Волноходец? Я знаю, что эн со мной – это опасно. Я знаю, что ты все время старался для моего блага. Но как же мне было одиноко и как же мало я знал! Мне было так одиноко наедине с собой. – Нацуами взмахнул дрожащим кулаком. – Мне было… так… одиноко! Ты это понимаешь? – Нацуами рухнул на колени и закрыл руками лицо. Зонт откатился в сторону. – Мне было так одиноко!

– Я знаю. – Токифуйю ответил тихо-тихо, но Хайо читала по губам. Падающие на него капли дождя превращались в пар. — Ани, прости меня.

Он опустился рядом с Нацуами на колени прямо в лужу, согнулся и уперся лбом в грязь.

Нацуами, безвольно стоящий в той же позе, как размокшая бумажная кукла, молча и долго смотрел на брата, потом протянул руку и коснулся его плеча.

– Я решил не сердиться на тебя, – сказал он.

Ответ Токифуйю утонул в дожде.

– На себя, да. Потому что из твоих действий я извлекал выгоду для себя, но ни разу – для тебя. Знаю, ты думаешь, что заслужил мою обиду, – и потому ее не будет. – Нацуами обхватил Токи за плечи, заставил разогнуться. – Несчастным был ведь не только я, правда?

Токифуйю сник. Огонь бурлил в уголках его глаз. Он яростно замотал головой:

– Даже не сравнивай!

– Ох, Токи. – Нацуами смахнул с его щеки пылающую слезинку. – Нет никакого смысла сравнивать.

– Слушай, Хайо, об этом надо написать пьесу, – сказала Мансаку, глядя на громко всхлипывающего Токифуйю, который вцепился в грудь брата и ронял огненные слезы. Те стекали в воду и превращались в призрачные струйки пара. – Хоть трагедию, хоть комедию. Но в любом случае с фейерверками.

Тридцать

大祓

Каждая старая гора, дерево, река, дорога, остров, сыгравшие свою роль в человеческой судьбе и удаче, имеют своего бога. У острова Оногоро также есть свой бог, очень древний.

Пьеса син-кагура закончилась целым фонтаном синих лент и серебристых лепестков из рисовой бумаги под настоящий шквал аплодисментов.

– Благодарим вас за внимание! – с низким поклоном обратился к залу актер. Это был младший из братьев Кога. – Мы пронесем память о Китидзуру Кикугаве через все будущее нашего ремесла. Поддержите нашу новую труппу – меня зовут Умедзо Кикугава. Благодарю вас и до новых встреч!

Зрители расходились. В проходах появились лоточники: они предлагали цветные снимки Умедзо Кикугавы, бумажные веера и амулеты на счастье – с храмовой печатью Волноходца. Люди со смехом читали предсказания и развешивали их на перила и деревца в горшках. По всему Оногоро, украшенному лентами, летали серо-голубые бумажные фигурки.

Хайо остановила лоточника со стопкой тонких буклетов:

– Почем?

Издание либретто новой пьесы син-кагура приурочили к фестивалю Великих Ритуалов очищения. На лиловой обложке были изображены фигуры братьев Кога – белые, словно подсвеченные луной. История немного видоизменилась с тех пор, как Коусиро впервые показал ее в Син-Кагурадза. Теперь братья целый год проводили на Оногоро – остров в пьесе назывался иначе, но был полностью узнаваем, – наслаждаясь сменой времен года, приходом и уходом дождей, цветением и уборкой риса, встречаясь с рыбаками, виноделами синшу, смотрителями храмов, богами, игроками в сёги, студентами и танцорами, пока не появлялся призрак их отца и не напоминал о мести.

На самом деле это была хоррор-пьеса. Все двенадцать сцен посвящались чему-то хорошо знакомому на Оногоро, а в конце каждой появлялся отец братьев – сияющей тенью за их спинами.

Автор пьесы «История братьев Кога: призрак двенадцати лун» остался анонимным.

– Дзун и Коусиро могут гордиться Нацу-сан, – сказал Мансаку, пролистывая буклет. – И он еще боялся, что не успеет закончить!

– Прошу прощения, милые, – обратился к ним кто-то из-за спины. – Вы не уделите мне минутку? Весь день на ногах, помогите найти местечко, чтобы присесть.