Мина Гош – Хайо, адотворец (страница 56)

– Каждый должен хотя бы раз в жизни увидеть хороший сон, – назидательно произнес Нацуами. – Мне так жаль, что ты явилась на Оногоро, чтобы сбежать от хитоденаши, а теперь нашла вот это. Так тебе никогда ничего приятного и не приснится.

Между ними летали бледные лепестки с сине-зелеными прожилками.

– Я сказала тебе не всю правду, – призналась Хайо.

– О, отлично! Значит, тебе все же снились хорошие сны?

– Нет, это как раз правда. – Мимо пронеслось что-то круглое, шурша хрупкими уголками пленки, в которую было обернуто. Хайо вдруг отчаянно, словно поддавшись громкому и настырному зову, пожелала, чтобы кто-то еще все узнал. Она хотела, чтобы остров слышал ее, чтобы боги сотрясались от страха, чтобы эти производители синшу вынырнули из своей выстроенной на проклятии зоны комфорта, из своего равнодушия ко всему, что происходит за пределами Оногоро. Почему они с Мансаку должны в одиночку тащить все на своих плечах? Почему бы не рассказать всю правду хоть кому-то? – Мы с Мансаку приехали сюда, чтобы найти хитоденаши, а не избежать.

– Вы явились в место, которое является единственным в мире поставщиком синшу, противоядия от хитоденаши, чтобы искать здесь хитоденаши?!

– Да, все так, – горько ответила Хайо, которой уже было тошно скрывать правду. – Наверное, меня можно поздравить? Я нашла сад на Оногоро. Ради этого я и приехала. Именно этого я и хотела.

– Ты совершенно не хотела его находить. Я же вижу. С чем тут поздравлять?

– Нацуами, ты понятия не имеешь, чего я хотела. И ты не знаешь главного обо мне.

Хайо сняла пакет со скачущей груши, вынула ее из холодной воды и швырнула в ближайшую грядку. Она вела Нацуами, и он доверительно держал ее за руку. Хайо кляла сама себя. Надо собраться. Она не может вот так все потерять из-за нескольких лепестков и аромата груши, бьющейся о край поддона.

– Призрак у тебя за спиной, – мелодично проговорил вдруг Нацуами. — С косами играет твоими.

– Где ты это услышал?

– Он теперь навеки с тобой, поскорее дай ему имя. Ты во сне говорила.

Хайо сосредоточилась на просвете между деревьями. Двигайся, Хайо. Сколько раз ей уже приходилось двигаться.

– И что?

– Мне кажется, ты знаешь, что значит жить с тенью за плечами. И хотя эта тень пугает, ты все равно проводишь время в ее обществе, слушаешь ее и в большей степени склоняешься видеть ее своим компаньоном, нежели трупом.

– И в связи с этим ты решил… что? Что я тебя не обижу?

– Что ты мой друг и тебе можно доверять.

В этот раз Хайо никак не могла вытереть слезы. Они текли и текли: злые, без малейшего намека на доброту, саднящие, как открытые раны.

– Вот эта твоя доверчивость, видимо, и привела к тому, что тебя однажды накормили хитоденаши.

– Уверен, что все было именно так, – отозвался Нацуами без тени сожаления.

Хайо подняла еще одну грушу, потрогала тонкие ростки, пробивающиеся сквозь пленку, в которую был завернут плод. Эти груши походили на человеческие головы: с застывшими в разных гримасах лицами, с отекающими и темнеющими после сбора щеками, будто бы их душили. Лоза же на ощупь напоминала волосы.

Она отбросила грушу. Вдалеке послышался всплеск.

– Нацуами?

– Да?

– Я рада, что у нас с тобой есть эн.

– Аналогично.

Цветущие деревья наливались плодами. Времена года не диктовали своих условий хитоденаши: они росли и цвели на крови и болезненных воспоминаниях, досуха выпивая все те проклятия, которые человек-субстрат хотел бы обрушить на мир, но держал в своем сердце. У подножия каждого дерева лежала груда сломанных костей и деревенеющей плоти.

Кем были эти люди? Иностранцами? Заключенными? Кем-то, чье исчезновение ни у кого бы не вызвало вопросов?

– Хайо. – Она подпрыгнула на месте. Нацуами стоял, чуть склонив голову; к желтой повязке на глазах прилип лепесток. – Я слышу чей-то плач.

Зато Хайо все отлично видела.

На краю посадки, на куче фруктов, скорчившись, сидела Авано, с чавканьем вгрызаясь в грушу. Вокруг нее сверкающими стенами взлетали частицы невезения, запирая ее в ловушке на краю ада Волноходца.

Двадцать восемь

人手梨

Хитоденаши растет на человеческой крови, плоти и тех проклятиях в адрес мира, которые люди носят в своем сердце. Ей нужна боль живых, страдающих людей. Проклятие хитоденаши действует так, чтобы человек оставался живым и питал плоды как можно дольше.

Авано держала грушу за волосы-лозу. Она слизывала плоть со щек плода резкими движениями шипастого языка и плакала.

Рядом с ней сидел Коусиро. Хайо и Нацуами подошли поближе. Он вскинул голову.

– Умаялись? – спросила Хайо.

– Мы несколько раз отрывали друг другу конечности. Я ей наподдал ее же ногой. Она в долгу не осталась. Потом она проголодалась, мы пришли сюда, поговорили. Я ведь выступал на новогодней вечеринке Укибаси, когда ее похитили. Все смотрели только на меня и вообще не обращали внимания – кто она, где она. – Он хмурился, изучая свои пальцы с окровавленными когтями. – Что с ней будет теперь?

– Я пока не знаю.

Коусиро прищурился, кивнул:

– Не подведи, адотворец.

И исчез. Хайо разжала ладонь – в ней лежала бумажная фигурка Коусиро, как будто и не девалась никуда. Она спрятала ее в складках одежды и поймала взгляд Авано.

– Авано Укибаси. – Самые спелые плоды следили глазами за ее движениями. Да, у них были глаза-бусинки – чтобы выслеживать людей и кусать их, оставляя семена-зубы в их плоти. – У меня к тебе есть предложение.

– Не хочу тебя слушать, – подняла подбородок Авано. – Коусиро объяснил, как устроено адотворение. Радуйся, что Футиха сейчас не со мной, к большому для него несчастью. И о чем бы ты меня ни попросила, это в любом случае навредит ему. – Она схватила еще одну грушу, которая свирепо заскрежетала зубами, и вгрызлась в ее лоб. – Мне бы убить тебя и сожрать. Я могу. И убью, если только мне хватит воли, – ее язык разорвал лицо плода, – перестать… лопать… эти… сраные фрукты!

Футиха. Волноходец.

– Он посадил этот сад для тебя?

– Нет. Для меня он собирал плоды, но сад уже был. Я не знаю, как давно он существует. – Изо рта Авано вывалился кусочек мякоти. Она выглядела жалко. – Я ему надоела, да? А ведь я ему молилась. И он должен быть здесь, чтобы убить тебя – за то, что увидела этот сад. Увидела меня такой.

Хайо почувствовала резкий укол. На ее запястье сидел голубенький краб.

Иди к ней. Краб дергал ее за рукав, направляя к Авано. Боги не могут спасать людей. Спаси ее.

Он свалился в воду и исчез под лепестками.

– Авано-тян. – Хайо двинулась к ней вместе с Нацуами. Его тень, тяжелая и голодная, страшнейшее из явлений в этом саду, окутывала их обоих. – Волноходец не стал убивать меня ради твоего же блага. Похоже, он видел, как видишь ты своим водяным глазом, что я ровно такая, как тебе показалось. Я твое спасение.

Авано фыркнула:

– Я ошибалась.

– Не думаю.

– Ха!

– Я могу утолить твою боль. Я могу сделать так, чтобы ты прекратила жрать. – Авано замерла. Кусочек груши торчал у нее из зубов. Хайо взглянула в ее злобные глаза. – Я оставлю тебе преимущество сомнения и скажу, что там, в солнцелете, ты, возможно, говорила правду: что хочешь всего лишь спасти Волноходца. Я создала для него ад. Ты еще можешь помочь ему. Ты можешь вернуть ему способность контролировать его судьбу.

Авано проглотила сердцевину плода и вытерла рот рукой:

– Как?

– Отрезав его судьбу от твоей. Волноходец чуть не пал, пытаясь спасти тебя. Он для тебя делал эти пилюли, ради тебя испортил детекторы меток на острове и ради тебя же проклял братьев Макуни.

– И что мне придется делать?

– Молиться.

– Волноходцу?!

– Нет. – Хайо перевела взгляд за спину Авано, где сплетались и уплотнялись потоки невезения. – Ему.

Потолок пещеры с оглушительным хрустом раскололся.

Волны, укрытые лепестками, хлынули в стороны. В пространство пещеры ворвался ветер, пахнущий солью и кровью, но все равно более свежий, чем сладкий запах хитоденаши. Повалил дым, вспыхнули синие огоньки, с треском полыхнуло пламя.