Мина Гош – Хайо, адотворец (страница 55)

Всю сущность целиком было не разглядеть – только вообразить. Она как будто ощущалась только интуитивно, наброском образа. Хайо видела ее проблесками, как через колышущуюся занавеску. Иногда мелькало что-то вроде лица, похожего на Нацуами, состоящего из дождя, тумана и тени. Иногда виделось нечто вроде короны из ветвей, узловатых, когтеподобных, среди которых горели свечи и полосами вился дым.

И еще были глаза. Она даже не могла понять, где именно. Она просто знала, что они есть и что они как никогда соответствовали лицу Нацуами.

И эта тень Нацуами, этот холодный голод и ярость в адрес всего и вся за то, что она лишена имени, держала ее крепко. Хайо была ее единственным спасением. Она могла говорить с этой тенью, спорить с ней, торговаться, развлекать ее.

А младенца в зеленом суйкане нигде не было видно.

– Токифуйю у тебя, не так ли?

Голодная сущность согласилась.

– Он нужен нам. Ему бы вернуться.

Малые боги приходят и уходят, а кто поглупее – те пытаются убить монстра, как будто можно убить то, что не имеет имени, и как будто нечто столь необъятное и свирепое может умереть. Другие – но не Токи.

Токи хотел поговорить.

Он хотел, чтобы этот воплощенный голод рассказал, что случилось в ту ночь, когда погибли три тысячи человек и еще трое, как он стал таким ненасытным. Токи жаждал ответов, и эта жажда питала голод, к которому он взывал, и облегчение не приходило.

Поначалу голод хотел держать Токи при себе вечно, но быстро понял, что, если отпустить, Токи вернется. Токи искал его общества. А голод мечтал, чтобы его искали и нашли, потому что в глазах брата читал свое утраченное имя.

– Земное имя?

Духовное имя.

– Токи знает его?

Токи произносил его только наедине с собой, в глубокой ночи собственного сердца. Он должен был помнить его, чтобы эн между ним и миром не восстановилась. Именно поэтому голод и застрял во сне за пределами снов, хотя давно должен был исчезнуть.

– Ты будешь держать Токи при себе, пока он не назовет твое имя?

Ничто в целом мире не сможет заставить Токи выдать его. Никакая боль не вытянет из него правду. Никакая угроза не переубедит его.

– В ночь Падения Трех тысяч троих ты ел хитоденаши, да?

Это проклятое дерево освободило нас от людей.

– Что будет с тобой, если хитоденаши попадет в руки Нацуами?

Божественная часть полностью поглотит человеческую.

И он наконец избавится от никчемного человеческого сердца.

– Не надо себя так унижать.

Унижать?

– Оно не никчемное. В любом случае я уже здесь. – Хайо попыталась оглядеть его целиком, те части Нацуами, которые были отделены от него, и подумала: ведь это тоже он. Каждый бог двулик. Эн может связать и причинить боль, но также может поймать и спасти. — Я помогу тебе, но ты должен отпустить Токифуйю. В мире происходят такие вещи, для которых мне нужна его помощь.

Зубы сжались. Разжались. Схватили.

Вдох.

Я помогу, если хочешь.

Вода ревела. Камни обдирали кожу. Все тело то жгло, то сводило, время шло лишь вдох за вдохом.

Потом она увидела рукав, закрывающий ее голову от камней, колючего мусора, омывающей ее божественной ярости и боли, потом почувствовала вдавившийся в спину столб, а потом постепенно пришла тишина.

Вода плескалась у шеи Хайо. Послышалось далекое эхо бьющейся о стену волны. Она находилась в гроте – высоком, с глубокими углами. Попытка Волноходца смыть ее и Нацуами привела их обоих прямо в потайную пещеру.

Кажется, удача была все еще не на стороне Волноходца.

Затылок, которым Хайо ударилась о столб, ныл, но основной удар пришелся на плечи. Она села. Нос и рот наполнились вкусом и запахом морской воды и крови.

– Нацуами? – прошептала Хайо. Контур его лежащего рядом тела был обведен карминовым сиянием божественной крови. Он поднял голову, на виске обнаружилась рана – кровь из нее заливала щеки, укрывая лицо рваной маской с темными провалами глаз и рта. – Очень больно?

К ней протянулась окровавленная рука, вцепилась, подтаскивая Хайо поближе. Рука коснулась лица, палец провел по правой щеке, потом по левой. Он окрасил ее своей кровью и теперь мог видеть.

Второй рукой он зажимал свой нос и рот. Между пальцев с металлическим блеском стекали темные струи. Хайо поняла, что он грызет ладонь, впиваясь в собственную плоть.

– Что с тобой? – спросила Хайо. – Что я пропустила?

Хайо оперлась спиной на столб, встала – и застыла. Столб был покрыт корой – это был ствол, тот самый, со странным повторяющимся рисунком борозд и линий, который неизменно вызывал и будет вызывать у нее мурашки.

И тут Хайо поняла, что все ее предположения касаемо возможного содержимого пещеры были верны. Послышался гул, вспыхнул свет.

Фруктовый сад хитоденаши потянулся ветвями к источнику этого света.

Нацуами поднял взгляд к теням, которые отбрасывали плоды.

Хайо схватила его за плечи, пока он не успел пошевелиться:

– Не смотри!

А потом перевела взгляд на пламя жизни Нацуами и увидела, что его жгуче-белый огонь горит сам по себе – без свечи, без фитиля в масле, не нуждаясь ни в мусуи, ни в какой-либо другой видимой энергии.

Нацуами замер, как много дней назад Токифуйю, инстинктивно, как маленький зверек перед лицом неизбежной угрозы.

Взгляд Хайо затуманился слезами и чем-то еще, гораздо более тяжелым. Одной рукой она вытащила мокрую ленту из своих волос, другой обхватила Нацуами за шею, притянула к себе и повязала огненно-желтую ленту ему на глаза, а оторванным куском рукава обмотала его лицо. Он забормотал через ткань:

– Кто тебе сказал, что я уже ел хитоденаши?

Хайо показала на тыльную сторону кисти, где красовалась печать молчания, оставленная Токифуйю.

– А, я понял. Значит, мне дали грушу, и я стал чем-то вроде демонического бога разрушения, потом случилось Падение Трех тысяч троих, а потом мое духовное имя было уничтожено и Токи отделил от меня сущность этого бога. С тех пор тот ищет плоды через меня и создаваемые мной эн. Чтобы вернуться.

– Думаю, все так. – Хайо отвернулась и оглядела сад. – Но ты не демон. Ты нечто другое. Что-то среднее между богом, человеком, демоном и призраком.

– Вроде тебя?

– Да, примерно так.

Между деревьями висел прохладный пар, сплетаясь вокруг корней, выползавших на тропинки между грядками. Морская вода плескалась у стен и стволов. Деревья хитоденаши были высажены в несколько ярусов в низкие плоские поддоны. Им не нужна была почва, хотя Хайо в свое время и обрывала корни с ног своих односельчан. Хитоденаши легко приспосабливались и охотно росли, распространялись и размножались и ускоряли эти процессы любыми доступными способами.

По-настоящему хитоденаши нужно было только одно: человеческое тело в качестве субстрата. Как тот, на чьих коленях Хайо сиживала, чьи ноги потом согнулись и растрескались, а трикотаж так и остался висеть на них темными лохмотьями. Его кожа превратилась в кору. Его голова исчезла, может быть, ее снесло, когда побеги рванули прямо из его позвоночника. Эта кора выглядела так, словно повторяла угловатый рисунок серебристых человеческих позвонков. На ней виднелись татуировки, которые когда-то украшали человеческую кожу, – чешуя карпа, похожая на монетки. Не зря беспокоились молодые гангстеры Охне: людей, которые могли исчезнуть без шумихи, отправляли сюда на переработку.

Все вокруг цвело. Бело-зеленые лепестки, вздыхая, трепетали в воздухе под ветерком, влетавшим через дыру в стене, сквозь которую их сюда забросил Волноходец.

– Это же сад хитоденаши, – сказал Нацуами.

– Именно, – ответила Хайо, борясь с желанием расхохотаться.

– Я не помню, чтобы ел эти плоды. Но я также не помню и как стал богом разрушения, убившим три тысячи троих человек. – Он помолчал. – И ты права в том, что я знаю о содеянном. Да, я знаю, что в ответе за все. Самое страшное, что я ничего… не чувствую. Ни вины, ни раскаяния, ни навязчивой памяти, что я натворил. Как будто читаю чужую историю о злодействе.

– Давай. – Хайо подавила внезапно нахлынувшее чувство. – Надо скорей отсюда убираться, ради нашего же блага. Если лента сползает, скажи.

Хайо аккуратно помогла Нацуами выбраться из поддона, где на скованном цепями человеческом теле росло дерево, и спуститься на островок между ярусами.

– Целый сад для одной Авано, – с удивлением проговорил Нацуами.

– Нет, – отозвалась Хайо. – Он послал ей грушу, чтобы спасти ее. Значит, к тому времени этот сад уже был.

Ветви качнулись, рассыпая лепестки, которые укрывали воду бледным призрачным полотном. Такие же лепестки опустились на скорчившиеся тела в поддонах. Не все они были мертвы. Хайо видела, как пламя жизни некоторых еще горит.

– Я все думаю, – сказал вдруг Нацуами, – что тебе ни разу не приснился хороший сон.

– Тебе больше не о чем сейчас думать?