Мина Гош – Хайо, адотворец (страница 47)

– Нет. – Нацуами продолжал прижимать платок. – Хайо, со мной что-то не так. Я как будто сто лет не ел. Голод такой, что мне даже больно. – Он обернулся. – А Волноходец и Авано уже ушли?

– Наверное, на время антракта. – Правда, Хайо сама в это не верила. Волноходец как будто бы бежал, заодно спасая Авано, и некоторые зрители в зале, будто приняв этот побег за разрешение, тоже набрасывали плащи и покидали театр. Игроки подергали удачу за хвост, им хватило. – Сиди здесь, я принесу поесть.

К счастью, ложи обслуживались так, что Хайо нужно было только открыть дверь, как слуга немедленно подал им закуски и чайный прибор.

– Какой стыд, – бормотал Нацуами, пока Хайо открывала лаковые коробочки с едой и разливала чай. Она сняла с него полумаску, так что у него остался только кусочек ткани в руке. – Спасибо тебе.

– С виду вроде уже лучше, – заметила она, подразумевая его слюнотечение.

– Лучше, и не только с виду. Голод все еще нестерпимый, но боль проходит. – Нацуами отвел взгляд. – Я вообще ничего не понимаю.

Они ели молча и быстро, причем неоправданно быстро. Нацуами трясущимися руками запихивал в рот бурый рис, каждое его движение выглядело натужным, как будто он волевым усилием заставляет себя вычерчивать линии талисмана, чтобы отогнать что-то невидимое.

Когда они доели, слюнотечение прекратилось.

Нацуами отряхнулся, привел в порядок волосы и спросил:

– Хайо, ты следила за пьесой?

– Немного отвлеклась.

– Во втором акте младший брат погиб, преследуемый образом златоглазого демона. Нам очень четко указали на то, что сёгун обратился к богу солнца, чтобы тот проклял этого брата, – пояснил Нацуами. – Могучий демон-сёгун и его верный адъютант. Китидзуру-сан не деликатничает.

– Он и не пытался. – Хайо вполголоса выругалась, пожалев, что не следила толком за спектаклем. – Он кого-то из них обвиняет. А то и обоих.

– Волноходца и Авано Укибаси, – призадумался Нацуами. Хайо собрала коробки от закусок и сложила их у задней стенки ложи. – Но кто из них сёгун, а кто адъютант? Может, надо пойти за ними?

– Мы остаемся до конца спектакля, – ответила Хайо, хотя ей отчасти хотелось поступить так, как предложил Нацуами. Да, уходи отсюда, бегом в Хаманоёкохо, узнай, что там случилось, отыщи Мансаку. – Мы здесь ради Китидзуру Кикугавы и его невезения.

Хайо подняла соломенную катасиро и сунула ее Нацуами. Он схватил ее с еще большей решимостью. Хайо сделала то же самое с бумажной фигуркой, и свет в зале погас.

Прожектор выхватил стоящую на ханамити фигуру Китидзуру Кикугавы. Старший из братьев Кога, переодетый в женское платье, пряча лицо под широкими полями лаковой шляпы, спешил в храм Забвенника, прячась от бога солнца. На сцене остальные актеры изображали монахов, которые пытались не пустить брата.

Колокол на красно-белой веревке медленно покачивался над их головами. Китидзуру Кикугава танцевал, умоляя монахов пропустить его.

– Бог отнял жизнь у брата моего, скрывая тайну демона лихого! – Он обернулся к залу, распахнул подведенные красным и черным глаза. Слова летели в зрителей, словно камни. Оставшиеся в зале люди пришли в движение, как поверхность воды в пруду. – Убил, Причины Веской не имея! А вы боитесь выручить меня, страшась, как бы и вас он не отринул!

Лицо соломенной катасиро вспыхнуло. Нацуами придавил огонек пальцем.

– Я прокляну вас! Каждого из вас! – Движения Кикугавы стали резкими. Хор подхватил партию. Перезвон струн эхом усиливал каждый его шаг. – Я буду мстить, и станет месть моя – и боль моя, и ярость – новым богом! Впущу его я в сердце, и пускай он мстит за нас – тех, кто погублен будет жестокими богами, и за вас, которых по надуманной причине они покинут!

Тут монахи предприняли последнюю попытку отогнать его от храма. Кикугава резко от них отвернулся, шагнул на подиум, остановился прямо под колоколом:

– Демоном я стану!

И колокол рухнул.

Двадцать три

千秋楽

Если повезет, то человек, съевший грушу хитоденаши, умрет.

Если нет – он превратится в гаки, вечно голодного демона, которому нужно поедать или груши, или человеческую плоть, чтобы и дальше повелевать разумом жертвы.

Собственно, как и ожидалось.

Падающий колокол – популярный сценографический прием.

Зал разразился аплодисментами. Монахи, согласно сценарию, в шутливой манере продолжали обсуждать, как поступить со старшим из братьев Кога, которого накрыло железным колоколом.

– Хайо Хакай, – позвал вдруг голос за спиной. – Надеюсь, ты вникла в информацию о шикигами из моего свитка?

Хайо окружил запах нагретого солнцем зерна, прогнав горький мускусный аромат тлеющей катасиро Нацуами. Она отвечала не оборачиваясь, чтобы богиня не видела лица:

– Ямада Ханако, полагаю?

– Собственной персоной, – отозвалась Полевица.

Нацуами поклонился. Хайо сглотнула нехорошее предчувствие:

– Это ты послала моего брата поджечь храм Сжигателя в Хаманоёкохо?

– Не время это обсуждать, – сказала Полевица. – Я о свитке. Прочла?

– Прочла.

– Уяснила?

– В теории.

– Этого хватит. Вижу, у тебя с собой катасиро. – Полевица протянула руку. На ногтях блестел алый лак. Вокруг запястья красовались бриллиантово-белые чешуйки, уходящие в коричневый рукав. Бронзовые нити ткани отражали свет софитов. – Дай ее мне.

Нацуами прижал куклу к себе:

– Боюсь, я не могу этого сделать, госпожа.

– Он больше не человек, которого может спасти куколка. – По спине Хайо пробежала волна холода. – Если хотите, чтобы в следующие три минуты погибло как можно меньше людей, делайте что говорю. Быстро!

– Отдай катасиро, Нацуами, – велела Хайо.

Колокол хрустнул.

Нацуами протянул катасиро. Полевица выхватила куклу из его руки:

– Приготовьтесь.

Флейта захлебнулась. По залу прокатилась силовая волна, запахло летним зноем и травой, и катасиро Нацуами, превратившись в горсть желтого зерна, посыпалась сквозь пальцы Полевицы прямо на пол.

Веревка колокола щелкнула, дернулась, заискрилась на конце.

В следующую секунду с оглушительным треском колокол вместе с сидящим внутри Коусиро полыхнул пламенем.

– Нет! – заорал Нацуами, схватившись за перила ложи, словно собираясь спрыгнуть.

– Стоять! – скомандовала Полевица. – Стоять, если хочешь ему помочь. Он сам к вам подойдет.

Актеры и музыканты разбегались со сцены, бросая Коусиро гореть внутри колокола. Огонь поднимался до самого потолка, полз по веревкам, рвал на части кулисы, грыз проходы. Жар заполнил зал, зрители бежали к выходам, подгоняемые сигналом тревоги.

Рассыпанное Полевицей зерно зашевелилось. Из пола ложи потянулись молодые рисовые ростки. Боковым зрением Хайо видела их радужное мерцание – защитные чары, сдерживающие дым, огонь и разрушение театра. Свежая поросль поползла вниз по залу, укрывая бегущих людей.

– Готовьтесь! – строго предупредила Полевица.

Колокол раскололся изнутри, по сцене застучали разлетающиеся обугленные деревяшки, и, словно птенец из яйца, показался Коусиро.

Его глянцевое одеяние пылало. Волосы посветлели до бледности первоцветов. Глаза сияли золотом. Он был настолько прекрасен той дивной красотой молодого месяца, что несколько человек замерли среди сгущающегося дыма и наступающего огня. Он открыл рот – и даже со своего расстояния Хайо увидела золотые клыки в черных деснах.

«Демонический голод – это миллион зубов, рвущих тело на части» – так той зимой сказала ей демоница в Коура, улыбнувшись такими же золотыми клыками, пока снег падал на ломающиеся с древесным треском кости и суставы.

– Что с ним случилось? – в ужасе прошептал Нацуами. – Что он такое?!

Коусиро окинул взглядом зал. Несколько отставших зрителей обернулись, и тут он спрыгнул со сцены, легко, по-птичьи приземлившись на спинку сиденья.

Он остановился лицом к лицу с одним из музыкантов, который не шелохнулся, даже когда Коусиро схватил его за волосы.

– Я вижу их. – Голос звучал театральным шепотом, но все равно достигал ушей Хайо сквозь треск огня и хруст стен. Тем же голосом говорила демоница из ее деревни. – Вижу богов за вашими спинами. Так явно! Но теперь я могу сделать им больно. Всего лишь сделав больно вам!

И он сорвал голову музыканта с его шеи.

Из порванных сосудов хлестнула кровь, и, словно очнувшись ото сна, оставшиеся зрители вскочили, завопили и бросились бежать.