Миллер Роудс – Как растопить ее ледяное сердце (страница 3)

Резкий, почти режущий запах бензина бьет меня прямо в нос. Я замираю, и в тот же миг дальняя машина – та, что стояла последней в цепочке – вспыхивает, словно сухая спичка. Огонь поднимается жадным языком в ночное небо, освещая мокрый снег красным и оранжевым, превращая его в искры ада. Суета поднимается мгновенно, словно рой ос.

– Все назад! Отходим! – Кэп орет так, что перекрикивает ветер. – Возможен взрыв, всем отойти как можно дальше!

Люди пятятся, тянутся за шлангами, но пламя только разгорается сильнее. В воздухе стоит гул паники, и я уже готова бежать вместе со всеми, как вдруг слышу другой крик. Тот, который невозможно перепутать с чем-то еще.

– Алекс! Где Алекс?! – женский голос режет сердце.

Я поворачиваюсь, и в скорой, которая уже готова тронуться, чтобы увезти пострадавших, женщина вырывается из рук медсестры. Лицо ее искажено ужасом, пока глаза блуждают в поиске.

– Все в порядке, мэм, – медсестра старается удержать ее. – Мы отвезем вас в больницу.

– Мой сын! Где он?! Где мой сын?!

И прежде чем кто-то успевает среагировать, она пытается броситься к машинам. К тем самым, что уже объяты пламенем и вот-вот рванут. Две бригады пытаются сбить огонь, но безуспешно, и приказ Кэпа остается один: отступить.

Все выполняют его. Все, кроме чертова Хэйза Брайара.

Он стоит на границе огня – высокий, закопченный, с обугленной каской в руке. Плечи черные от копоти, на лице тени, в глазах – пламя. Он будто сам соткан из огня: безумный, упрямый, до дрожи живой. Его взгляд цепляется за крик женщины, и я вижу, как в нем что-то щелкает. В нем не страх – а решимость, грубая и слепая.

– Брайар! – рявкает Лин, подбегая ближе и хватая его за руку. – Отставить! Машина вот-вот рванет, я сказал отойти!

– Там кто-то есть! – выкрикивает Хэйз, вырываясь.

Его голос – как удар, надломленный, срывающийся от ярости.

– Черт тебя подери, парень, назад! Это приказ!

Он бросает короткий взгляд на кэпа, и я успеваю увидеть, как в его глазах – огонь против огня.

– Тогда увольте меня после этого, Кэп, – бросает он коротко.

И без секунды колебания – просто шагает вперед. В само пламя!

Огонь проглатывает его, как зверь, алчно и безжалостно. Мгновение – и его нет. Только искры, дым и треск горящего металла. Я замираю, не дыша. Все во мне сжимается – грудь, горло, пальцы, что дрожат так, что аптечка едва не выскальзывает. Сердце колотится в висках, как сирена, неумолимо, громко, почти болезненно.

Я хочу бежать за ним. Но жар такой, что кожа обжигается даже на расстоянии. Пламя растет, будто злится на всех нас, живых, что стоим здесь и просто смотрим. Оно ревет, как чудовище, требуя новых жертв.

Проходит секунда. Потом еще одна. Время растягивается, ломается, и я уже почти теряю надежду, когда сквозь дым начинает проступать силуэт. Сначала размытый, дрожащий, потом все отчетливее.

Хэйз весь в копоти, на руках обгоревшая форма, а в руках – сверток. Он держит его осторожно, почти благоговейно, будто боится выронить. Это… это младенец – маленький, кричащий, живой.

Мир будто делает вдох и я вместе с ним, но…

Слишком рано.

Рев пронзает все вокруг – оглушительный, низкий, как будто само небо рушится. Взрыв разрывает воздух. Ударная волна подхватывает меня, как тряпичную куклу, и швыряет на землю. Воздух становится сплошным жаром. Уши закладывает, в них звенит так, будто кто-то разбил внутри стекло. Земля буквально дрожит. Искры летят в лицо, и я чувствую запах горелой резины и железа.

Я пытаюсь подняться – руки скользят по гравию, колени содраны. Все плывет. Дым густой, черный, вязкий, будто туман из ада. Я щурюсь, ищу глазами хоть что-то.

Но Хэйза не видно.

– Брайар! – кричу я, не слыша даже собственного голоса. – Хэйз!

Паника взрывается во мне, как вторая волна. Она захлестывает до слез, до комка в горле, до тумана перед глазами. Он где-то там. Он был так близко. Черт, он был так близко.

Я делаю шаг к огню – бездумно, на инстинктах. Но из пелены дыма выходит он.

Хромает, пошатывается. Лицо его – обожженное, грязное, губы в трещинах, волосы прилипли к вискам. Дыхание сбивчивое, но живое. Ребенка уже перехватывает другая парамедик, заворачивая того в плед, унося скорее к матери.

И в следующую секунду он просто падает на меня. Не теряя сознания, но слабея так резко, что я едва удерживаю его вес. Он тяжелый, горячий, дрожащий всем телом. Я подхватываю его под руку, становлюсь опорой, чувствую, как сквозь промокшую форму бьется его сердце – быстро, отчаянно, будто доказывает, что он все еще здесь.

– Осторожно, – шепчу я, ведя его к машине, чувствуя, как колени подгибаются не только у него, но и у меня.

Он не сопротивляется. Только сильнее сжимает мое плечо, словно боится снова потерять землю под ногами.

Мы добираемся до борта нашей машины. Я усаживаю его на ступеньку, хватаю кислородный баллон, открываю вентиль. Мои руки все еще дрожат, движения резкие, нервные, злые от страха, который не отпускает. Надеваю на него маску – чуть сильнее, чем нужно, будто злость легче спрятать за механикой действий.

Он поднимает на меня глаза – усталые, красные, с обожженными ресницами. И даже сейчас, едва дыша, ухмыляется уголком губ.

А я понимаю, что хочу одновременно ударить его и прижать к себе.

– Ты странно выглядишь, – шипит он через маску, голос у него хриплый.

– Это как?

– Так, будто действительно переживаешь обо мне, Элоди.

Я достаю аптечку и начинаю обрабатывать его лицо – ожоги, царапины, кровь, пот и копоть смешались в черный хаос.

– Я просто делаю свою работу, – цежу я, слишком резко прикасаясь к его щеке.

– Да брось, Рид, – он хмыкает, стягивая с себя куртку, – я буквально вышел из взрыва и…

– Вот именно! – перебиваю я, толкая его в грудь. – Какого черта, Брайар?! Ты мог погибнуть. Из-за твоего геройства мне теперь зашивать тебя.

– Если честно, твои руки на мне – не худший исход.

– Замолчи, пока я не засунула тебе шприц глубже, чем это необходимо.

– Грубовато. – Хэйз растягивается в ленивой улыбке, – Но мне даже нравится твоя забота в стиле «я тебя убью, но сначала дай мне тебя подлатать».

– Еще одно слово – и я действительно сделаю это. И без анестезии, – прикрываю я свое волнение сарказмом.

– Ну вот опять – боль и удовольствие – идеально про нас, правда?

Все вокруг будто замедляется – шум сирен глохнет, запах гари и мокрого асфальта отходит на второй план. Я буквально замираю, пока руки соскальзывают с его груди – его дыхание выровнялось, кровь остановлена, и только теперь я понимаю: он уже не в опасности. Для него вызов закончился.

Но для меня – нет.

Он снова играет роль, надевая свою привычную маску – легкая улыбка, шутка на кончике языка. Такой смешной и раскованный Брайар… и сейчас это бесит меня сильнее, чем страх за него.

– Ты действительно ничего не понимаешь, да? – слова срываются с губ резче, чем я планировала.

Его улыбка медленно ослабевает, угасает, будто он наконец перестает прятаться за ней. Взгляд становится серьезным и слишком честным.

– Ты нарушил протокол! – я почти кричу, глотая воздух. – Нарушил приказ капитана! Подверг жизнь необоснованной опасности! Ты даже не знал, что там есть ребенок, потому что бригада проверяла машину и не нашла никого! Ты…

– Хватит! – он резко поднимается, нависая надо мной, и теперь это не тот беззаботный душа-компании Брайар.

Его глаза темнеют, в них полыхает злость, и я чувствую, как мое дыхание сбивается. Он слишком близко.

– Если ты действительно думаешь, что я брошу ни в чем не повинного ребенка в огне, – он сглатывает тяжело, будто слова жгут его изнутри, – то, кажется, ты и правда не самого лучшего обо мне мнения, Элоди.

– Хэйз… – его имя застревает в горле, губы сами собой приоткрываются, и низ живота сводит от этого неприятного напряжения, от его силы, от этой дикой и злостной искры, что бьется между нами.

– Видимо, мне действительно стоит прекратить свои попытки доказать тебе обратное.

Он произносит это тихо, но так, что каждое слово падает в меня камнем.

Все вокруг становится вязким, время тянется слишком медленно. Его взгляд больше не злой, только, как будто, с тяжелым разочарованием. Хэйз отводит глаза, разворачивается и уходит, оставляя меня с гулом в ушах и пустотой в груди, которая кажется глубже любой пропасти.

3.

Восемнадцатое марта

Я хватаю стопку бумаг со стола в общей комнате и несусь по лестнице вниз, едва не спотыкаясь на каждом пролете. Сердце бьется так, будто готово выскочить наружу, пока в висках стучит злость. Я держусь из последних сил, чтобы не разорвать эти листы прямо в клочья, пока бегу.

К утру во мне уже нет усталости – ее полностью вытесняет гнев. Он горит в груди, расползается по телу, и чем ближе я к раздевалке, тем сильнее становится желание закричать. Я влетаю внутрь, и меня обдает тишиной – глухой, вязкой, как вода. После пересменки здесь всегда тихо: вы отработали ночь, убрались, написали отчеты – и все стихло. Эта тишина почти действует успокаивающе, почти сбивает с ног мягкостью, но только почти… пока я не замечаю его.