Милена Рейнис – Истинный Путь (страница 7)
Воспоминания были легко задавлены небольшим усилием.
– Привет, Анна, – Тот же голос – немного хрипловатый, с сухой усмешкой в конце фразы. – Рад видеть. Точнее… – он неловко развёл руками. – Ты понимаешь.
– Здравствуй, Райан, – я позволила себе ободряюще улыбнуться. – Мы хоть раз виделись без печального повода? Давно вернулся в Питтсбург?
– Не очень, полгода как.
Он мельком улыбнулся в ответ. Неловкость повисла между нами, как нитка, которую никто не решался перерезать.
– Пойдём, – наконец кивнул он. – Билл хочет, чтобы ты сначала послушала, а потом уже… – он неопределённо повёл рукой.
Что будет потом осталось загадкой, спрашивать я не стала.
Мы прошли по длинному коридору, выкрашенному в унылый бледно—жёлтый цвет. Краска в углах местами облупилась, местами пошла пузырями, которые очень хотелось ткнуть ногтем.
На стене висела доска объявлений: потерянные собаки, профсоюзные собрания, карикатуры с подписями. Отдельный стенд был посвящён «Рождественским чудесам»: полицейские в домашних интерьерах, дети, пластмассовые ёлки.
Мой взгляд зацепился за один снимок: мужчина в форме поднимает на руках девочку лет пяти. Девочка сияет, у мужчины мягкая, усталая улыбка. Подпись: «Папа – наш герой».
Стенд казался попыткой убедить самих себя, что это – обычная работа. Обычная жизнь.
Райан остановился перед дверью с табличкой «Комната для допросов 2». Открыл её и пропустил меня вперёд.
Комната была стандартной до предсказуемости. Стол. Три стула. Зеркало во всю стену – всем известное окно в комнату для наблюдения. Кондиционер гудел так громко, словно пытался заглушить мысли.
У стены стоял мужчина лет шестидесяти. Плотный, широкоплечий, с коротко остриженными седыми волосами. Крупные, загорелые руки – не офисные. С таким телосложением он мог бы быть фермером или хозяином мастерской.
Билл Милиган. Начальник отдела расследований. Человек, который уже лет двадцать собирается на пенсию.
– Доктор Митчелл, – кивнул он. – Спасибо, что приехала так быстро.
Я не дала себе времени на любезности.
Слова выстрелили быстрее, чем я успела их упаковать в аккуратную профессиональную форму: – Как вы можете быть «не уверены», касается ли это моей семьи или нет? Что происходит? Что – то с Еленой?
Билл слегка приподнял ладонь – жест человека, который привык усмирять разъярённых свидетелей, пьяных соседей, слишком эмоциональных матерей убитых детей.
– Понимаю твое беспокойство, – сказал он сухо. – Но прошу, присядь. Есть протокол.
Я села. Стул был жёсткий, неровный, левая ножка – чуть ниже остальных и стул ощутимо вело. Я почувствовала, как мой внутренний контрол—фрик отметил это как угрозу устойчивости, и тут же отдала себе мысленный приказ: сядь и не передвигай его триста раз.
На столе лежала тонкая папка, пара фотографий, перевёрнутых картинкой вниз, на белой стороне что—то написано, но подчерк был очень неразборчивым.
Райан сел напротив, Билл – чуть в стороне, ближе к зеркалу. Он придвинул фотографии ко мне.
В такие моменты мозг превращается в неадекватного художника: поспешно рисующего самые ужасные варианты того, что ты сейчас увидишь. Один за другим. Каждый кажется вероятнее предыдущего.
И всё равно реальность оказывается другой.
Первая фотография была цветной. Но цвета на ней выглядели ненастоящими.
Серое, свинцовое небо. Бетонные блоки заброшенной стройки, ржавая арматура, торчащая как сломанные кости. Грязная земля, смесь песка и мусора: осколки кирпича, полиэтилен, одинокий ботинок.
Посреди – тёмное пятно тела.
– Убитого на фото зовут Марк Лоуренс, – сказал Билл. Голос стал официальным, как для рапорта. – Архитектор. Тридцать семь лет.
Марк.
Имя болезненно ударило по ушам. Сразу за ним всплыл образ сестры. Елена. Её голос по телефону, натянутая бодрость – слишком ровное «правда всё нормально».
С дрожью, я перевернула следующую фотографию.
Тело лежало на спине.
Руки раскинуты в стороны, несимметрично, будто их сильно дёрнули, а потом бросили. Явно его сюда тащили. Одежда разодрана, ткань разошлась зубцами; рубашка тёмная от крови, местами почти чёрная. На груди – десятки ран, сгрудившихся в кашу. Некоторые – колотые, некоторые – рваные. Не точные хирургические, а яростные, хаотичные.
Лицо.
Или то, что от него осталось.
Кожа на черепе была обожжена неравномерно. Какие—то участки – гладкие, блестящие, словно покрытые лаком, другие – серо—чёрные, с пузырями. Нос почти отсутствовал, губы слиплись в странную линию. Но даже обгоревшее, это лицо было мне знакомо.
Крупный план.
На лбу, по центру чёрной, обугленной кожи, алым, слишком ярким, слишком «живым» на этом фоне, были выведены три цифры и двоеточие.
2:16.
Помада. Она ложилась неровно, полосами, но цвет был безупречен. Холодный, плотный красный, без малинового и оранжевого подтона. Я узнала оттенок раньше, чем осознала, ЧТО именно узнаю.
Самый продаваемый оттенок девяностых. По заверениям рекламы – «подходящий всем женщинам».
Похожую носила мама.
– Причина смерти? – спросила я. Голос звучал чужим, слишком ровным: будто был заранее записанным.
– Удушение, – ответил Райан. – Ножевые – уже после. Посмертные.
Моё тело отреагировало раньше, чем голова. В груди сжалось, дыхание стало неглубоким. В пальцах появилось лёгкое покалывание, как будто вся кровь прилила к кружащейся голове. Я натянула рукава ещё сильнее, до костяшек.
– Ладони, – прозвучало едва слышно, я продублировала фразу жестом и указала на фото. – Символика. «Руки, пролившие кровь» или «руки, что грешили» – смотря в какой книге искать описание.
Билл указал пальцем на другую фотографию – его ноготь был коротко острижен, на боку пластырь – тонкая полоска.
– Это не все, – сказал он. – Смотри.
Эта фотография была почти такой же, как предыдущая, только кадр был обрезан: лоб Марка занимал весь снимок, кожа – матовая, треснувшая. Красные цифры выглядели ещё ярче.
2:16.
Память иногда работает быстрее сознания.
– Я думаю. Матфей, – произнесла я. – Вторая глава, шестнадцатый стих. Подходит по смыслу.
Двое мужчин посмотрели на меня одновременно.
Райан – с лёгким узнаваемым прищуром. Билл – пристально, чуть наклонив голову, как хищник, заметивший необычное движение.
– Процитируете, доктор? – спросил он. Без насмешки. Просто попросил.
Я снова посмотрела на цифры, слова пришли сами:
– «Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался и послал избить всех младенцев…»
Остановилась. Дальше текст знать было не обязательно – смысл уже и так был понятен.
– Это стих о гневе, – сказала я. – О мстительном, безжалостном гневе правителя, которого обманули.
На миг перед глазами всплыла другая картинка: Греховница Гнева в красном, обгоревшем рубище. Маска на лице. Потрескавшиеся губы, засохшая кровь. Люди, ползущие к её ногам.
– Значит, – сказал Райан, слегка постукивая пальцами по столу, – нашему убийце не нравится, когда его обманывают? Могу понять.
Ирония в голосе была сухой, но глаза оставались серьёзными. Он всегда делал так: лёгкая шутка – как тонкая плёнка, через которую он смотрел на особенно мерзкие вещи.