Милена Рейнис – Истинный Путь (страница 6)
Она попыталась изобразить усмешку.
– Ты хотела… – я перелистнула пару страниц, – …написать то, о чём пока не можешь рассказать. Помнишь?
Ханна сжалась на диване, будто старалась занять в комнате как можно меньше места. Фаланги её пальцев побелели – так сильно она вцепилась в край своей кофты.
– Да, – прошептала она. – Но я не уверена, что смогу говорить. Сегодня.
– Ты не обязана, – ответила я. И это была не терапевтическая фраза, а факт.
– Если начну, – она сглотнула, – не остановлюсь. А у тебя… – она посмотрела на часы на стене, – другие люди. Я не хочу… забирать.
Все что мне оставалось – это незаметно покачать головой. Давление при работе с людьми, зачастую приводило к печальным последствиям.
– Давай так, – предложила я. – Ты продолжаешь писать. Всё. Даже то, от чего тебя воротит. В выражениях тоже можешь не стесняться. А сюда принесёшь, когда захочешь. Или не принесёшь. Это тоже будет выбор.
Она кивнула.
Остаток сессии мы посвятили другим темам.
Тому, как она прошла мимо аптеки, не купив шприцов.
Группе поддержки, где один мужчина каждое занятие цитировал Библию, а потом шёл курить марихуану.
Её отцу, который звонил каждый вечер в девять и спрашивал, ужинала ли она.
К концу приёма её лицо слегка расслабилось.
– На этой неделе, – подвела я итог, – дневник – не только про помойку. Ты записываешь не только, когда плохо, но и моменты, когда хотя бы на минуту легче. Мозг должен помнить, что, кроме боли, существует ещё что—то.
– Например? – скептически спросила она.
– Например, когда ты ела мороженое и три секунды думала только о том, что оно холодное, – ответила я. – Любая крошечная трещина в стене.
– Мудро, – хмыкнула она. – Ладно. Напишу. Если марсиане не вмешаются.
Она поднялась, повисела на ручке двери секунду и бросила:
– В следующий раз… я расскажу. То. Если меня не похитят.
– Передавай им привет, если что, – сказала я.
Она фыркнула и ушла.
Тишина, вернувшаяся в кабинет, показалась особенно плотной.
Я сделала пометки в её карте:
Потом подошла к окну, приоткрыла его и закурила.
Снаружи дождь вперемешку со снегом усилился. Машины блестели, как мокрые жуки, прохожие прятали лица в воротники и капюшоны.
Мобильный телефон на столе завибрировал. Я докурила до фильтра, затушила, только потом взяла трубку.
На дисплее высветился номер городской полиции.
В груди что—то сжалось – не паника, не удивление. Скорее, знакомое ощущение, как будто кто—то назвал старое, почти забытое имя.
– Митчелл. Слушаю.
– Доктор Митчелл? – мужской голос был сух и утомлён. – Детектив Хилл, департамент полиции Питтсбурга. Нам нужна ваша консультация по делу, которое может иметь религиозный или ритуальный характер.
Эта формулировка всегда звучала одинаково. Когда они не хотели произносить слова «секта» или «культ», говорили: «религиозный или ритуальный характер».
– И… – в голосе прозвучала едва заметная пауза, – предварительно это может касаться вашей семьи.
На секунду комната поплыла. Я сжала край стола пальцами. Дерево под ними – твёрдое, надёжное, настоящее. Гладкое, чуть прохладное. Это помогает убедиться, что все пока реально.
– Уже еду, – ответила я. Удивилась, насколько ровно прозвучал голос.
Повесив трубку, закрыла глаза и несколько секунд просто стояла, прислушиваясь к привычным звукам: гулу кондиционера, стуку дождевых капель по подоконнику.
Потом взяла куртку, сумку, нащупала при выходе маленькую металлическую коробочку с таблетками. Подошла к окну, опустила жалюзи – комната потемнела, стала компактной, собранной.
Заперла дверь – щелчок замка прозвучал неожиданно громко.
И вышла на встречу дождю.
Глава 2
__________________________________________________
Полицейский участок пах подгоревшим кофе, мокрой шпатлевкой и дешевыми сигаретами.
Этот запах всегда одинаковый – в любом городе, в любом штате. Дешёвый освежитель воздуха «Морской бриз» только подчёркивал его, как дешевая помада подчёркивает трещины на губах.
Меня провели через просторную приёмную, выкрашенную в неблагородный голубой цвет, к стойке, за которой, закинув ногу на ногу, сидел молодой офицер. Волосы взъерошены, взгляд такой, будто он успел пожалеть о выборе профессии где—то на третьем месяце службы.
При моём приближении он попытался выдать то, что, по его мнению, должно было выглядеть как приветливая улыбка.
– Доктор Митчелл? – уточнил он и даже соизволил встать, словно я была кем—то вроде прокурорской проверки.
– Она самая.
– Пожалуйста, выложите все металлические предметы и пройдите через рамку.
Я положила сумку на металлический столик. Кожа куртки скрипнула. Пальцы по привычке обшарили карманы.
Сначала на стол легла связка ключей. Увесистая, шумная:
Два брелока в виде капибар – подарок от бывшей пациентки, шутка про «самое спокойное животное на планете»; пара бессмысленных цепочек; два старых ключа от дверей, которых уже не существовало; обшарпанная открывашка; крошечный перочинный нож, настолько нелепый, что каждый раз вызывал у меня странное чувство – смесь иронии и странного утешения.
Офицер подцепил самый длинный ключ и покрутил в пальцах.
– Вам карман не оттягивает? – спросил он с ленивым любопытством.
– Привыкаешь, – обрезала я и выложила зажигалку, помятую пачку сигарет, несколько монет. Офицер мельком заглянул в сумку: таблетница с рецептурными лекарствами его не заинтересовала. Или он доверял мне, или не желал связываться с чужой фармакологией. Скорее второе.
Я прошла через рамку. Металл брякнул, но лампочка не загорелась.
Меня уже ждали.
Он стоял у дверей в коридор, устало привалившись плечом к косяку.
Тёмные брюки, белая рубашка навыпуск, помятая, верхняя пуговица расстёгнута – не по уставу. Двухдневная щетина, тёмные волосы, явно пережившие не одну безуспешную попытку быть уложенными.
И глаза.
Тот самый взгляд – внимательный, оценивающий, без открытой враждебности, но и без особого тепла. В нём всегда оставалась мелкая, сухая насмешка, направленная не столько на собеседника, сколько на саму ситуацию.
Райан.
За три года он почти не изменился. Разве что глаза стали чуть темнее.
Или это освещение?
В этих коридорах любой живой человек выглядит немного больным. В груди что—то болезненно дёрнулось. Память о тепле, о чьей—то большой ладони на голове, неловко поглаживающей волосы в жесте сочувствия, о мужском плече, на котором однажды я позволила себе уснуть, запах дешёвого кофе, смешанный с его одеколоном – и тот странный покой, который я тогда себе позволила.