Милена Рейнис – Истинный Путь (страница 5)
Алекс поморщился.
– Ну конечно, – уголок его рта чуть дёрнулся. – Твои «любимые». Те, кто вспоминают, что ты им нужна, только когда кто—то оставляет Библию рядом с трупом. В последнее время это становится все популярнее.
Произнесено это было спокойно, без драматических пауз, но я уловила знакомую ноту: «я бы предпочёл, чтобы ты этим не занималась, но достаточно умен, чтобы не запрещать». Что поделать? Такое сейчас было время.
– Должен же кто—то объяснять им разницу между религией, психозом и… – я запнулась.
– Культом, – подсказал он. – Это слово можно говорить.
Можно.
Но не всегда хотелось.
Он слегка коснулся моего запястья и чуть погладил тыльную сторону ладони, щекоча.
– Я могу заехать за тобой вечером, – предложил Алекс. – После собрания в школе. Если твои полицейские друзья тебя не задержат.
– Они не друзья, – автоматически отвечаю я. – Я просто консультант.
Он посмотрел на меня чуть дольше, чем требовала вежливость. В его взгляде было то самое тёплое внимание, к которому я никак не могла окончательно привыкнуть.
– Позвони, когда закончишь, – серьёзно сказал он. – Поужинаем где—нибудь. Настоящей едой, а не никотином.
– Амбициозный план, – заметила я. – Сначала личные драмы, потом романтический ужин.
– Игра на контрастах, – невозмутимо отозвался он. – Говорят эмоциональные качали положительно сказываются на отношениях. Но быть тираном – не мой стиль. Хотя…
Он неожиданно вытянул руку, забрал у меня сигарету и аккуратно затушил её в пепельнице.
– Это жестоко, – сказала я.
– Ты куришь уже фильтр, – пояснил он. – Не жадничай.
Я фыркнула, но без злости.
Мой старый «Форд» завёлся не с первого раза, но это было частью нашего ритуала. Радио включилось автоматически. Бодрый голос диктора вещал об «эффекте 2000», об угрозе для банковских счетов, самолётов и судьбы человечества, привязанной к трем нулям в дате.
Ведущие шутили, перекидывались остротами, но между строк чувствовалась нервозность. Люди не любили, когда цифры, к которым они привязывали реальность, обещали вот—вот обнулиться.
Офис находился в двухэтажной серой коробке между стоматологическим кабинетом и агентством недвижимости. Большинство прохожих прошли бы мимо, не обратив внимания. Табличка на двери была единственным, что выдавало моё присутствие:
АННА МИТЧЕЛЛ
Психиатр, Психотерапевт
Только по записи
Внутри маленького холла стояли два стула и столик с журналами и брошюрами. «Созависимость: как перестать жить чужой жизнью». «Мой ребёнок попал в секту: что делать?»
Ответы я знала. Но они редко кому нравились.
Мой кабинет находился чуть дальше по коридору.
Я включила свет: лампа на столе разгорелась тёплым жёлтым пятном.
Вдоль стены тянулся книжный шкаф: психология, психиатрия, религиоведение, несколько потрёпанных романов, которые я упрямо таскала с собой, надеясь когда-нибудь дочитать.
Два кресла – мое и «удобное». Диван с серой обивкой – без единой подушки, нарочно. Небольшой столик с коробкой салфеток, которые заканчивались быстрее, чем я успевала пополнять запас. Окно с жалюзи – на случай, если кому—то потребуется полная анонимность.
Я сама выбирала каждый предмет в этой комнате. Цвет, ткань, свет. Создавала пространство, в котором теоретически люди должны были чувствовать себя в безопасности. Иногда это работало. Иногда – нет.
Сев в кресло, я открыла кожаную папку с расписанием.
Первой на сегодня значилась Ханна Адамс.
__________________________________________________
Ханна вошла ровно в десять. Она всегда приходила вовремя – ни минутой позже и почти никогда не раньше.
Высокая и слишком худая, с россыпью веснушек и с рыжими волосами, стянутыми в хвост. Под глазами – темные полукруги. На ней были джинсы, растянутый свитер и мужская куртка, висящая, как броня не по размеру.
– Привет, доктор Митчелл, – сказала она, нерешительно заглядывая внутрь. – Я пришла. Как и обещала. Марсиане меня не похитили.
– Жаль, – ответила я. – Ходят слухи, что у них прекрасный климат и достойные условия труда.
Она усмехнулась коротко и с какой—то осторожной радостью – как подросток, проверяющий, можно ли смеяться в этом кабинете. Это была наша маленькая игра, с которой и начался контакт. Ханне было очень тяжело говорить и рассказывать. Она искренне считала, что никто не сможет понять, то что ей пришлось пережить. Хотя, конечно, скорее девушка боялась не непонимания, а оценки и осуждения.
Поэтому, мы довели ее мнение до абсурда и целый сеанс она пыталась объяснить «марсианам» что такое чувства, от чего они возникают, хорошо это или плохо. Ведь как известно, у инопланетян нет таких понятий.
Ханна выбрала не кресло, а диван – как и всегда – и уселась в самый угол. Одну ногу поджала под себя, вторую оставила на полу, готовая в любой момент вскочить.
– Как неделя? – спросила я, когда она устроилась.
Прежде чем ответить, Ханна уставилась на свои руки. Пальцы – тонкие, костлявые, ногти обгрызены до крови. Левую ладонь занимал шнурок от рюкзака – она скручивала и раскручивала его, как будто в этом движении было что—то спасительное.
– Я… – она глубоко вдохнула. – Не кололась.
Посмотрела на меня, как будто ждала аплодисментов или, на худой конец, одобрительного кивка.
– Ни разу, – поспешно добавила. – Папа проверял. Но дело не в папе. Я… сама не хотела. Ну… хотела. Но стало как будто… мерзко хотеть.
– Это важно, – сказала я. – Важно не только то, что ты не употребляла. Важно, что само желание вызывает у тебя отвращение. Когда тебя годами учили, что твоё тело тебе не принадлежит, это вполне нормальная реакция.
– Нормальная, – фыркнула она. – Ты любишь это слово.
Я не обижалась. Люди вроде Ханны часто пробуют на вкус чужие слова. Примеряют их на себя, дают оценку. Иногда отталкиваю, иногда присваивают.
– Ты вела дневник? – спросила я спустя паузу.
Её плечи чуть приподнялись – не то от напряжения, не то от желания сделать вид, что вопрос её не касается.
– Да, – проворчала она, стыдливо отводя глаза в сторону. – Иногда. Не каждый день. Закончились приличные мысли, остались только матерные.
– Матерные мысли часто более честные, – заметила я. – С ними проще, чем с приличными.
Она всё же достала из рюкзака тетрадь. Обложка была изрисована: чёрные сердца, глаза, иглы, превращающиеся в ветви.
Я пролистала несколько страниц.
– Значит, ненависть к скобочкам, – сказала я, прикрывая тетрадь рукой. – Увы, я не умею читать мысли на расстоянии. Иногда у меня есть другие пациенты. Иногда – своя жизнь.
– У психологов не должно быть своей жизни, – пробормотала она. – Это даёт ложные надежды.
– Тогда тебе не повезло с выбором специалиста, – ответила я и вернулась к тетради.
На одной из страниц запись была сделана с более резким нажимом:
«Я всё ещё верю ему. Иногда. Гуру. Не потому, что он был прав. Потому, что если он был неправ, значит, я два года и своё тело отдала… чему? Ничему? Если признать, что он был чудовищем, значит признать, что я сама туда пошла и сама этого не замечала. И осталась. И я не знаю, что хуже.».
Я подняла голову. Ханна смотрела в сторону, губы сжаты.
– Это честно, – сказала я.
– Это мерзко, – возразила она.
– Честность часто выглядит мерзко, – согласилась я. – Особенно пока живёт только в голове. Когда произносишь её вслух, становится… терпимее.