Милена Рейнис – Истинный Путь (страница 3)
Елена смотрит на меня, глаза у неё светятся.
Я делаю второй укус.
Жмурюсь от радости и не могу понять, что хочу сильнее: съесть его как можно скорее или чуть—чуть растянуть удовольствие.
И в этот момент кто—то с силой сжимает мои волосы.
Меня дёргает назад. Шея выгибается, почти ломается. А яблоко…
Прекрасное красное яблоко выскальзывает из моих пальцев, падает в грязь.
Глухой, липкий звук.
Под ногами хрустит.
Красный сок впитывается в землю.
– Ворует, – голос у самого уха. – Чёрная ворует у Бога!
Не поднимаю головы. Обида, дикая обида захлестывает всю меня с головой.
Я чувствую, как по щекам текут слезы. Это не одна капля – целые ручейки бессильных слез.
Я давно не плакала, так почему сейчас?
Подняв голову уставилась на своего мучителя.
Всегда рядом с Отцом. Высокий, жилистый. Лицо резкое, как вырубленное ножом по дереву: узкие губы, острый подбородок. Светлые жидкие волосы стянуты на затылке белой лентой.
На шее – верёвочка с тремя бусинами: зеленой, синей, серой.
Его особая гордость.
Он любит их показывать.
– Смотри, дитя, – однажды сказал Адам мне, прижимая щеку к столбу, перед тем как выпороть – вот три греха, которые я победил. Ты тоже сможешь.
Снова ослепляющая боль, я вскрикнула.
– Не смей на меня пялиться, черная! Грешница! – Его крик в самое ухо, окончательно приводит меня в чувство.
Я болталась в его руке словно тряпичная кукла, удивляясь: как это голова еще не отвалилась?
– Это не она! – кричит Елена. Голос срывается, ломается пополам. – Это я! Я взяла!
Елена отважно пытается схватить его за руку и сразу летит на землю. Для Адама она такая же кукла – легкая, но сейчас не стоящая внимания, лишь слегка мешающая.
– Мало тебе, что ты уже в «Чёрных»? – шипит он мне в ухо. Его дыхание пахнет чем—то кислым, как испортившийся суп. – Ты ещё и красть посмела? Из сада, который благословил Отец?
Меня тащат.
Камни, кочки, грязь – всё это бьёт по босым ступням. Но, боль в затылке сильнее. Она глушит всё остальное, превращает мир в одну длинную вспышку.
Площадь перед церковью возникает резко, будто её вытолкнули мне навстречу.
Солнце поднялось выше. Свет режет глаза, я жмурюсь, но это не помогает. Всё слишком яркое: доски лавок, побелённые стены, крыши отражающие солнечный свет.
Столб.
Он стоит посередине площади. Высокий, тёмный, с потёками чего—то густого.
Когда—то я думала, что это смола.
Теперь знаю – не всегда.
Меня швыряют спиной к дереву. Адам достаёт верёвку. Она не новая. Потёртая. Петли уже привычно затянуты, местами волокна потемнели от старой крови и пота. Он обращается с ней медленно, без суеты. Как с инструментом, которым давно владеешь. Которым наслаждаешься, когда используешь.
– Руки, – бросает он.
Я не двигаюсь.
Не потому, что верю, будто это что—то изменит. Просто здесь так мало пространства, где я могу сделать выбор. Даже маленький. Подчиниться сразу или забрать себе лишние три секунды? Я выбираю три секунды.
Он вздыхает.
Пальцы вонзаются в моё запястье, выворачивают руку, прижимают к дереву. Верёвка врезается в кожу, обжигает. Узел тянет, стягивает.
Потом вторая рука.
– За непослушание плюс час, – говорит он спокойно.
Елена возникает у наших ног, как маленькая тень. На коленях – земля, свезенная, покрасневшая кожа на локтях, на щеке грязь поверх муки. Белое статусное платье, стало больше похоже на мои лохмотья.
Какая же упрямая.
– Это я! – кричит она. – Я украла! Накажите меня!
Адам поворачивает к ней голову. Улыбка у него опасная, как растягивающийся шов на коже.
– И твое время настанет, – говорит он ровно. – Но не сегодня.
Снова слегка толкает её свободной рукой. Не сильно, достаточно, чтобы она упала.
Люди собираются быстро. Они появляются, как из—под земли. «Серые», «Чёрные», «Белые». Зрелище хотят увидеть все.
Кто—то на бегу вытирает руки о рубаху, кто—то приходит с половником, кто—то – со следами соломы на волосах. Работу можно бросить. Наказание —пропустить нельзя. Это тоже часть учения: видеть боль – значит помнить страх. Но оправдывает ли их это?
На крыльце церкви появляется Виктор. Он не спускается. Просто стоит, сложив руки перед собой.
– На колени перед Отцом!
Мой поклон, видимо, кажется Адаму недостаточно низким. Снова схватив за волосы, он заставляет меня склонится еще ниже, ударив лбом прямо об доски.
Плохо забитый гвоздь.
Я чувствую, как вниз хлынула кровь, ее почему—то так много…
– За воровство у Бога, – громко произносит Адам. Его голос прокатывается над площадью, как ещё один удар колокола. – За гордыню. За сомнение в Пути. Анна будет привязана до тех пор, пока солнце не поднимется до середины неба. Завтрашнего дня.
Его слова – приговор, выведенный на бумаге чёткими чёрными чернилами. «Серые» шевелятся. Кто—то шепчет: «Так тому и быть…» Согласие – их единственная реакция.
Елена снова оказывается рядом. Глаза блестят, нос красный от слёз. Пальцы цепляются за подол моего сарафана, рвут тонкую ткань.
– Прости, – шепчет она. – Прости, прости, прости…
Её губы дрожат, слова теряются в общем гуле.
Я смотрю сверху вниз.
Она такая маленькая. Слишком красивая для этого места. Её глаза – зелёные, ясные, как вода, не тронутая ржавчиной. Когда она смеётся, это похоже на то, как смеются девочки в рекламе шампуня – я помню такую из старой жизни.
– Уходи, – шепчу я, пока могу – Не смотри.