Милена Рейнис – Истинный Путь (страница 2)
Те же слова. Те же паузы. Те же интонации. Всё отрепетировано, как пьеса в театре. Я слышала это десятки раз. Но люди вокруг слушают, как в первый.
– Но… – говорит Отец, и делает рукой широкий, мягкий жест, будто отводит тьму в сторону, как занавес. – Господь милостив. Он дал нам Путь. Истинный Путь.
Виктор обводит зал взглядом.
– Нет другого учения, – произносит он чётко, по слогам. – Не ищите его. Нет другого Бога, кроме Меня.
Мы вторим ему.
На вдохе.
На выдохе.
С придыхание, с замиранием, с обожанием.
Отец говорит – мы повторяем. Никаких сомнений, никаких вопросов, его слова – истина, его действия – закон.
Словно заведенные куклы, снова и снова, шепчем молитвы, вторим читающему проповеди Отцу, а «Белые» внимательно наблюдают за рвением каждого.
Виктор поворачивается к Греховнице.
Он касается её алого рукава кончиками пальцев, как будто этот цвет может обжечь.
– Вы слабы, – говорит Отец людям. – Ваша плоть мечтает о всеобщем подчинении, алчет неустанного служения себе, стремится, чтобы каждое ее желание исполнялось без промедления. Она требует утончённых яств и изысканных напитков, жаждет тепла и роскошных одежд, ожидает, что её будут холить и лелеять на мягчайших ложах во тьме ночной.
Морщится, в его голосе появляется праведный рокот, гнев за нашу мягкотелость. Виктор продолжает: – Ненасытная. Алчная. Греховная. Плоть жаждет исполнения всех своих страстей: ненасытного пресыщения, низких утех, алчности, зависти к чужому, возвеличивания себя, почестей и тщеславных восторгов. Таковы её помыслы, и в них зреет погибель и смерть души.
Он говорит «вы», и собственную грязь чувствует каждый.
– Но есть те, – продолжает Виктор, – кто взял ваши грехи на себя.
Слегка поднимает руку, намечая легкий поклон, будто отдавая должное той что стоит рядом – величайшая честь.
– Сосуды. Мои Греховницы.
Люди всхлипывают. Кто—то кивает.
– Они будут рожать дочерей, которые понесут ваш гнев, вашу похоть, вашу зависть. Они сгорят за вас.
У меня холодеет между лопаток – я знаю, что будет дальше.
В церкви становится душно. Я слышу, как у мужчины в двух шагах от меня учащается дыхание, он в нетерпении закусывает губу, смотрит пристально, настойчиво. Подгоняя. Таких много.
Отец подходит ближе. Он поднимает ее с пугающей легкостью, опускает на жесткое дерево, обыденно задирает подол. Мамина алая рубаха тихо шуршит – как если бы ткань тоже дышала. Я опускаю взгляд в пол, в швы между досками, где уже навсегда застряла пыль, на срез дерева, где пальцы однажды оставили занозу.
Я чувствую, как воздух становится более густым, вязким, сладким.
Задыхаюсь.
Из—за аромата или подступающих слез?
Звук делается телесным, объёмным. Ровное шуршание ткани. Дыхание, сначала редкое, потом чаще – не только их, общее. Кто—то тихо охает, будто обжёгся. Кто—то едва слышно шипит сквозь зубы, словно от боли. Протяжный стон – словно удар кнута, я вздрагиваю всем телом. Обрываю себя, чтобы не пытаться закрыть уши. Запахи поднимаются слоями: мускус, ладан, соленый пот, и еще что—то непонятное, сладкое. Растираю в пальцах листочек мелисы, освежающий запах позволяет не упасть. В висках пульсирует – маленькие барабаны, концентрируюсь на их ритме.
Если Отец не приходит, один из Белых становится рядом с ней и «помогает». Ей или толпе, что жадно смотрит? Всё происходит «по правилам», будто механически – выверенные движения, отрепетированное шоу. Тогда звуки другие: меньше страсти, больше сухого шелеста и стыда.
После того, как ритуал заканчивался, начиналась вторая часть представления.
Они выстаиваются в длинную покорную цепочку, подходят по одному. Целуют матери ступни – отдают «разбудившееся», берут благословение на день – белые бумажные стаканчики. В них густой и ароматный яблочный сок, сваренный с сахаром, душистыми травами и каплей алой крови, пожертвованной Греховницей после «Пробуждения». Всего на глоток – наслаждение не должно быть долгим.
Мы, «Чёрные», остаёмся у стен.
Нас не очищают и не благословляют. Нас проводят мимо, как пустой сосуд, в который даже помои жалко лить лишний раз.
Когда люди расходятся, церковь опадает, как использованный кокон. Свечи догорают. Запах воска и ладана смешивается с кислым потом и еле уловимым ароматом крови – её оставляют где—то глубоко, в трещинах досок, в складках ткани.
Тихо.
Слишком тихо.
Я выхожу через боковую дверь.
Сзади церковь кажется меньше. Здесь складируют ящики, ржавые вёдра, сломанные бочки. Пахнет влажной древесиной и старым железом. Воздух прохладнее, и на секунду я позволяю себе вдохнуть глубже, чем положено в присутствии «Отца».
За низким заборчиком, чуть поодаль, – яблоневые деревья.
Наш «Райский сад».
Яблоки только для ритуалов. Только для избранных. Только для тех ночей, после которых бараки полнятся стонами и шёпотом:
«Это для нашего спасения, это для нашего спасения…»
Когда на кухне варят яблочный сок к службе, запах расползается по всему ранчо. Сладкий, густой, липкий до дурноты.
Нам «Черным», доставались выжатые остатки, жмых.
И обещание: однажды вы «заслужите».
– Анна, – шёпот звучит справа.
Я вздрагиваю, оборачиваюсь.
Её видно не сразу, лишь светлый силуэт прижавшийся к бочке спиной. Белая ткань платья почти сливается со старой деревянной повозкой, лежащей на боку без колес. Щека у неё в муке, на фартуке тоже белая полоса – кто—то сегодня помогал на кузне. Блондинистые волосы, как у мамы, заплетены в две аккуратные косы, только торчат тонкие волоски около ушей.
В руках у неё – яблоко.
Оно не вписывается в этот серый мир: маленькое, но кажущееся большим в крохотной руке моей десятилетней сестры. Слишком красное, с гладкой блестящей кожицей – идеальное.
Воздух в горле стал комом.
– Ты… – слова выходят хрипло. – Ты откуда…?
– С кухни, – она улыбается, будто признаётся, что стащила кусок хлеба, а не святыню. – Они отвлеклись. Я… ну… просто взяла одно.
Она делает паузу.
– Для тебя.
И протягивает яблоко, как конфету.
– Ты с ума сошла, – шепчу я. Смотрю не на неё – на плод. – Если нас поймают…
– Не поймают, – упрямо отвечает она. Её подбородок чуть вздёргивается вверх – в этом движении вся моя мать. – Сегодня ритуала нет. Я слышала. Они не посчитают. Ты всё время голодная. Я вижу. Ты вчера вечером еле стояла.
Это правда. Я не ела со позавчерашнего обеда. Утром «Чёрным» выдали тёплую воду и напутствие: «Насытится только дух». Моё тело имело другое мнение.
Поэтому – тяну руку.
Кожица яблока – холодная, гладкая, как мокрое стекло. Запах сладкий. Неприлично сладкий. Такой запах должен стоять где—то там, за забором, за полынью, за крапивой. В мире, где нет зловещего столба посреди площади.
– Быстрее, – шепчет Елена. – Ну…
Я подношу яблоко к губам. Первый укус – как удар током.
Скулы тут же сводит от яркого вкуса. Кисло—сладкий сок брызжет на язык, стекает по подбородку, щекочет шею. Я судорожно слизываю, не желая терять ни капли.
На секунду всё исчезает. Бараки, крики, верёвки, взгляды, приказ «на площадь». Всё растворяется. Остаётся только этот вкус – наглый, громкий, живой.