Милена Рейнис – Истинный Путь (страница 1)
Милена Рейнис
Истинный Путь
Пролог
__________________________________________________
Первый удар колокола раздается в три часа сорок пять минут.
Металлический, глубокий звук рвёт тишину, отдаваясь волнами в каждой клеточке тела. Первый удар – и я уже не сплю, хотя не уверена, спала ли вообще.
Тьма в бараке вязкая, почти осязаемая. Высокие, узкие окошки под потолком дают только намёк на свет – бледные прямоугольники где—то над головами. Остальное – полумрак, в котором люди двигаются как тени.
Чёрные силуэты, укутанные в такие же чёрные платки, поднимаются почти одновременно – словно один большой организм, подчинённый одному нервному центру. Затем так же слаженно опускаются на колени. Лбы касаются пола.
Глухой стук о доски. Ещё. Ещё.
Сначала – тихий, редкий. Затем – чаще. Как первый дождь, переходящий в ливень, который на время становится общим сердцебиением комнаты.
Я тянусь к рубахе. Холодная ткань. Она когда—то была серая. Теперь – цвета мокрого пепла. Шов у ключицы царапает кожу, нитка жёсткая, как проволока. Я дёргаю ее – бесполезный жест, всё равно будет царапать.
Сарафан натягиваю поверх. Он тоже чужой – как всё здесь, даже собственное тело. Мой запах смешался с чужим уже давно: пот, влага, кислое дыхание ночи. Постоянный недосып, недоедание вкупе с тяжелой работой приводят к безразличию. В первую очередь к себе.
Собираю волосы в косу. Они давно сбились в колтун, их трудно протащить сквозь пальцы. Сухие, как солома, но тяжелые, чёрные.
«Как твои грехи, дочь Люцифера», – сказал Виктор, когда перевёл меня в касту «чёрного греха».
Тогда мне было четырнадцать.
Сейчас – пятнадцать. Но здесь возраста не существует. Есть циклы: семь недель под одной Греховницей. Семь – под другой. Семь кругов по расписанию, где вместо даты – её имя и наш грех.
Стук лбов о пол усиливается. Где—то справа кто—то слишком рьяно бьётся.
Истово.
До крови.
Зачем? Никто ведь не оценит.
Доски жалобно скрипят, и на секунду мне кажется, что они сейчас треснут, и мы провалимся вниз, туда, где, по словам Виктора, нас уже ждут.
– Нет другого учения, не ищите его. Нет другого Бога, кроме Отца…
Голоса сливаются в вязкую кашу, в гул. Эти слова я знаю наизусть, но сейчас слышу только неразличимый шорох.
Во время «душевной тишины» – пятнадцать минут после первого удара колокола – общаться нельзя. Только молиться. Молиться за Бога – Отца, за семь жен его, освобождавших нас от грехов ценой своих жизней, за души братьев и сестер по общине. И просить кары тем, кто находился вне ее.
Я грею ладони между коленями и раболепно склонившись к полу, пытаюсь насладиться последними минутами отдыха.
В четыре утра колокол бьёт снова.
В бараке начинают шевелиться быстрее. Пауза закончилась, как и молитва. Кто—то поднимается, кто—то ещё остаётся на коленях, задерживается на пару лишних секунд. Это всегда игра: кто дольше пробудет в позе покорности, кто покажет себя ревностнее.
Торопливых наказывают. Показных святых – награждают.
Хотя награда и наказание здесь отличаются меньше, чем кажется.
Я аккуратно выхожу из узкого прохода между койками. У двери уже толпятся «Чёрные». Глаза опущены. Мы сдвигаемся к выходу. Выдыхаем одни и те же фразы:
Снаружи небо густое, вязко—синее, как непромешанные чернила в стакане воды. Влажный холод вползает под рубаху, цепляется за кожу. Пахнет навозом, дымом от печей, кислой горечью полыни, мокрой крапивой.
Быстрее бегу к церкви, собирая черным подолом прозрачную росу. Мокрая ткань неприятно липнет к ногам, обматывая, тормозя. В каждой руке по ведру, тянут в низ угрожающе раскачиваясь, вода льется на и без того сырой подол.
– Чёрт… – срывается с губ. Тихий, но живой звук.
Слово режет воздух. Непростительная вольность, за которую пришлось бы стоять в леднике по колено в воде, если бы кто услышал.
Но сейчас вокруг только мы. «Чёрные» – самое низкое звено. Самое греховное.
Церковь на Ранчо – единственное здание, которое выглядит почти нарядно. Светлые доски, высокий двускатный фасад, толстые внутренние балки с которых свисают тяжелые подсвечники, иконы в резных рамах на стенах, маленькие окна с матовым стеклом. Церковь пахнет травами, основные: шалфей, полынь, и конечно – густой, тяжелый запах ладана от которого слегка подташнивает на голодный желудок. При свете дня это место можно было бы даже назвать, уютным, но не сейчас: нам для работы зажгли всего десяток свечей. Их пламя плясало и танцевало, отбрасывая на лики святых страшные тени. Смотря на них понимаешь – тебе здесь не место.
– Живее, – бросает один из «Белых», стоящий у алтаря. Голос ленивый, раздражённый. Он сегодня назначен следить за нами. За подготовкой. За нашим усердием.
Мы похожи на мышей. Или на насекомых. Кто—то на коленях, кто—то даже на локтях, почти касаясь носом гладких досок – выгребаем из щелей пыль, крошки, волосы. Оттираем чёрные пятна. Не все из них – воск.
– Быстрее, – шипит Иоанна. – Если «серые» войдут и увидят грязь, всех поставят к столбу.
Слово «столб» проходит по залу, как сквозняк. Мне не нужно его видеть, чтобы вспомнить. Холод дерева у позвоночника. Верёвка на запястьях – жёсткая, режущая. Кожа, горящая под солнцем.
В груди что—то шевелится. Не страх. Нет. Страх здесь давно перестал быть чем—то острым. Скорее нежелание принять неизбежное.
Мы заканчиваем ровно к тому моменту, когда двери скрипят, и в здание начинают заходить «Серые».
Серые рубища. Опущенные головы. Плечи немного округлены внутрь, колени чуть подрагивают. Некоторые босиком, пятки в трещинах, ступни в засохшей глине. Они заполняют средние и дальние ряды, садятся на лавки, как их учили: спину держать прямо, руки на колени ладонями вверх. Смотреть вниз. Не зевать. Не ёрзать.
Они ещё не обречены. У них есть шанс стать «белыми». Или умереть раньше, чем шанс представится.
Потом входят «Белые».
Они двигаются по—другому. Медленнее. Увереннее. Как будто даже воздух здесь принадлежит им. Так и есть, запретить нам дышать они вполне вольны.
На шеях – верёвочки с бусинами. У кого—то жёлтая, у кого—то красная. Цвета грехов, которые им якобы больше не принадлежат.
Сегодня служба особенная – начало правления Греховницы Похоти.
Моей матери.
Двери распахиваются ещё раз и поток холодного воздуха влетает внутрь. Алое – распарывает предутренний сумрак, стирая серость разлившуюся в еще сонном мире. Кружевная вуаль закрывает полуприкрытые глаза; от неё пахнет чем—то сладким и тревожным.
Когда она идёт, люди выпрямляются, подаются ей на встречу, мужчины – желая, женщины – завидуя. Она ловит каждый вздох восхищения, отчего подбородок гордо вздымается вверх, обнажая тонкую шею. Наконец настало ее время!
За ней – семеро «Белых». Шаг в шаг. На почтительном расстоянии? Нет, скорее, как конвой – отсекая дорогу к отступлению. Они сопровождают её к низкой скамье у алтаря.
Греховница садится. Белые занимают место по обе стороны, как стражи.
Колокол бьёт ещё раз.
Третий.
Отец появлялся словно из ниоткуда, снисходя до грешных детей своих. Светлые волосы. Светлые глаза. Улыбка, мягкая и нежная. Вздохи проходят по рядам волной – восхищённые, дрожащие, радостные. Они счастливы видеть своего Бога. Его имя – Виктор. Но никто не смеет обращаться к нему так.
– Дети мои, – говорит он.
Он всегда так начинает.
Голос его ровный, ласковый, с той небольшой хрипотцой, которая создавала ощущение интимности даже у сотни слушателей. Опасен он именно этим – его хочется слушать. Хочется провалиться в него, как в тёплую воду.
– Скоро, – продолжает он, медленно выходя к краю алтаря. – подходит к концу второе тысячелетие от Рождества Христова. И скоро настанет конец. Для мира. Не для нас.
По рядам прокатились вздохи ужаса, кто—то всхлипнул, кто—то начал причитать. Волна шума тут же была пресечена поднятой рукой.
–Иисус не смог заслужить своей жертвой больше. А это значит – на землю придёт Антихрист. Вода станет солёной. Земля иссохнет. Свет уйдёт. Тьма покроет лицо планеты, словно похоронный саван.
Я знаю, что будет дальше: демоны поднимутся. Рай и ад поменяются местами. Бог отвернётся.