Милена Рейнис – Истинный Путь (страница 14)
Сладость висит в воздухе, как туман. Тягучая, липкая, слишком густая для утра. Запах яблок, сваренных до состояния густого варенья, смешивается с дымом ночного костра, мокрой землёй и ещё чем—то – металлическим, тонким, как привкус крови на языке, когда прикусываешь щёку.
– Муза родила, – шепчут женщины у умывальника, опуская красные от холода руки в ледяную воду.
Вода в жестяных тазах дрожит – то ли от ветра, то ли от их движений. Руки в трещинах, с ободранными костяшками. Они трут ладони так, будто пытаются стереть с них кожу до кости.
– Девочку, – добавляет другая, и в её голосе одновременно благоговение и голод.
«Сосуд», – шёпот ползёт дальше по двору, между домиками, над мокрым бельём на верёвках, над корытом с помоями.
«Сосуд греха».
Они переглядываются, у кого—то дрожат губы от восторга.
Воздух холодный, обволакивающий. Вдыхать его легко, но с каждым вдохом сладость становится гуще. Она забивается в нос, оседает на языке, будто я уже пью этот сок, хотя котла даже не вижу.
– Сегодня Вознесение, – говорит одна из «Белых», проходя мимо. В мою сторону она не смотрит. – Готовьтесь.
«Готовьтесь» значит: очистить площадь, натаскать дров, натереть котёл до блеска. «Готовьтесь» значит: ещё один праздник, ещё один урок о том, что плоть – грязь, но из этой грязи можно вытянуть свет, если достаточно сильно её обжечь.
Я таскаю дрова. Они холодные, сырые. Кора рвётся под пальцами, под ногтями остаётся чёрно—зелёная труха. Ладони уже не болят – они просто существуют. Боль становится фоном, базовой настройкой, как постоянный гул в голове.
Во дворе перед церковью поставили котёл.
Огромный, чугунный, с бурым налётом по краю, который не берёт ни песок, ни нож. Под ним пока пусто. Четыре железные ножки уходят в землю, как корни, и кажется, что это не котёл встаёт на землю, а земля цепляется за него снизу, чтобы он не смог уползти.
– Поспевайте, гниды, – рычит один из «Белых». Высокий, жилистый, с тонкими губами и глазами – стекляшками. – Сегодня Господь смотрит особенно придирчиво.
«Господь» стоит на крыльце церкви, опершись о косяк. Виктор Лэйн – в длинной светлой рубахе, борода аккуратно расчёсана и блестит от масла. Он улыбается, наблюдая, как мы суетимся вокруг, как муравьи, которым капнули меда.
Котёл начинают наполнять светло—золотой жидкостью. «Японка» – женщина с узкими глазами, заведующая кухней, – выливает туда ведро за ведром яблочного сока. Того самого, из маленьких сладких яблок из «Райского Сада».
Запах сводил с ума. Густой, приторный. В нём уже чувствовались травы и что—то ещё – горькое, щекочущее нос. Мы знали, что туда добавляют «лекарства», но нас никто не посвящал в точный рецепт.
Я пытаюсь отойти подальше, но меня тут же одёргивают.
– На место, – шипит кто—то из «Серых». – На краю, но, чтобы видела. В следующий раз твоя очередь учиться.
«В следующий раз» на ранчо всегда звучит как приговор.
Нас, «Чёрных», выстраивают по краю площади, вплотную к ограде. Земля под ногами серая, разбитая, как старая кожа.
Люди стекаются к котлу.
Женщины в серых, белых, черных рубищах, мужчины с устало опущенными руками, дети, которых подталкивают в спины, если те замедляются.
Воздух постепенно начинает вибрировать.
Не от грома – от голосов. Молитвы, шёпот, приглушённые всхлипы смешиваются и становятся одним гулом, похожим на рой пчёл, запертый в жестяной коробке.
Звон колокола рвёт этот гул.
Всё замирает.
Дверь домика Музы распахивается.
Одна она выйти не может. Её поддерживают двое «Белых». Лицо осунувшееся, под глазами – тёмные полумесяцы. Волосы распущены, в них всё ещё торчат желтые ленты, местами перепачканные бурым. Рубище висит мешком, на животе угадывается след тяжести, с которой она совсем недавно ходила. Но она держит голову высоко. Каждый шаг оставляет на земле влажный след – не от росы.
Шёпот вокруг сгущается.
– Благословенная…
– Сосуд…
– Господь избрал её…
Муза поднимает голову.
Глаза у неё…
Слишком большие – не от красоты, от расширенных зрачков, почти съевших радужку. Они сияют. Не радостью – лихорадкой. Как будто где—то внутри у неё горит лампа, которая вот—вот лопнет.
Она улыбается.
Улыбка слишком широка для лица.
За ней выходит Виктор. В руках – чёрный свёрток. Ткань в нескольких местах блестит влагой. Свёрток шевелится. Еле заметно. Как будто внутри кто—то вслепую ищет край.
Я вытягиваюсь на цыпочках, пытаясь разглядеть. Сердце стучит не в груди, а где—то в горле.
– Дети мои, – голос Виктора разносится над площадью легко, как дым. – Сегодня день великой радости и великой жертвы.
Он подходит к котлу, чуть приподнимает свёрток.
– Эта женщина, – смотрит на Музу, – приняла в себя грех Жадности. Она носила его девять месяцев. Оберегала своим телом, кормила своей кровью.
Он улыбается ей мягко, почти нежно.
– И сегодня она отдаёт его нам. Чтобы мы стали чище.
Муза смотрит на него, как люди смотрят на солнце: жмурясь от боли, но не в силах отвести взгляд.
Виктор опускает свёрток на край алтаря – грубо сколоченного стола рядом с котлом. Разворачивает ткань. На секунду я вижу маленькую сморщенную мордочку. Нос кнопкой, рот открытый в беззвучном крике.
Что—то внутри меня сжимается в комок.
«Сосуд греха», – шепчет толпа.
– Муза, – громко говорит Виктор, – ты готова отдать самое дорогое?
Она кивает. Губы дрожат, но слёз нет. Она подходит к котлу. Кожа у неё на лице становится почти прозрачной, по виску скатывается капля пота.
Один из «Белых» протягивает ей нож.
Нож старый. На лезвии тёмные пятна, которые никто не старался оттереть до конца.
– Пролей свою кровь в котёл, – говорит Виктор мягко, почти ласково. – Чтобы твой грех стал нашим спасением.
Муза поднимает левую руку. Пальцы трясутся, но нож она держит сама. Прижимает лезвие к ладони и ведёт. Кожа раскрывается, как мягкая корка тёплого хлеба. Кровь выходит сразу. Густая. Алая. Порочного цвета греха.
Первая капля падает в сок.
Вторая.
На поверхности появляются алые круги. Они растекаются, завиваются тонкими змейками и исчезают в золотом.
Виктор берёт большую медную чашу и что-то еще.
Глаза у него блестят. Не от слёз.
Он возвращается к алтарю. К ребёнку.
– Кровь плода греха, – произносит. – Кровь, что очищает.
То, что происходит дальше, я не вижу, только слышу. Этого хватает, чтобы до сих пор иногда просыпаться с криком.
Виктор снова подходит к котлу.