Милена Фадеева – Письма Софи (страница 1)
Милена Фадеева
Письма Софи
Часть первая.
I
Это случилось в сумерки. Промозглый сизый туман стелился над водой. Студеное море не то, чтобы штормило, но как-то неспокойно гнало волну. В лодке, груженной рыболовной снастью, сидел мужчина. Из-под капюшона непромокаемой накидки выглядывали глаза, со звериной настороженностью озирающие водный простор. И еще борода торчала с проседью. Ветер стих на мгновение, точно перевел дыхание и вдруг задул с удвоенной силой, завывая по-бабьи, протяжно и тревожно. Набежавшая волна разбилась о корму, окатила мужчину. Обтерев пятерней мокрое лицо, мужчина перекрестился трижды, вытащил из кармана флягу, сделал глоток. Мутная луна осветила его лицо. Волевое, скуластое, зрелое. По-мужски ладное. В это самое время ближе к северо-западу, если смотреть по компасу, плыло судно. Издали оно казалось маленьким. Светлые пятнышки его парусов трепыхались от ветра, точно крылья бабочки. Когда набежала очередная волна, от судна что-то отделилось и тут же полетело в воду. Похоже с судна выбросился человек. Либо его оттуда скинули.
Мужчина развернул лодку носом к волне, принялся ловко вычерпывать воду, залившую днище. Когда волна отхлынула, из пелены тумана донесся едва различимый звук. Сначала мужчине показалось, что он слышит песню, но вскоре песня стала походить на крик испуганной чайки и наконец, по мере приближения, стало ясно, что это крик человека. Вцепившись в борт лодки, мужчина подался вперед, внимательно вглядываясь вдаль. Да, именно так, неподалеку от лодки плыл человек. Точнее, он тонул. Из темной воды то появлялась, то пропадала голова. Скинув рыбацкую накидку, стянув сапоги, мужчина швырнул их на дно лодки, в одно движенье прыгнул в воду. Дальше было нечто совсем невероятное…
Разбросанные по воде длинные, спутанные волосы. Голые белые руки. Мужчина схватил эти волосы, намотал их на кулак, рванул на себя. Тонкие пальцы вцепились ему в шею, до боли вонзились острые ногти, разодрали шею до крови. Он потащил ее за собой. Она то кричала, то хрипела, точно бесом одержимая, стучала зубами от холода, царапалась, тянула его ко дну. Доплыв до лодки, он перекинул ее через борт. Перекинул грубо, швырнул, точно большую пойманную рыбу. Он слышал, как она ударилась головой о днище лодки, взвизгнула и враз затихла. Вроде как душу отдала.
Когда утреннее солнце окрасило небо в нежный розовый цвет, когда рассеялся туман и морская гладь уже дышала благостным покоем, показался вдали берег. Небольшие деревянные дома. Почерневшая бревенчатая часовня. По другую сторону острова – едва различимая верхушка деревянного маяка. Массивные, разбросанные вдоль берега валуны. Мужчина причалил лодку, вытащил из кармана рыбацкий нож, обтесал им отсыревший кол, накинул на него бечевку. Затем скинул на берег снасти, огляделся.
На берегу не было ни души. Лишь тревожно кричала летающая над водой чайка. Мужчина перевел взгляд. В лодке лежала молодая женщина. Мокрые спутанные волосы, разбросанные по днищу лодки. Красивое, бескровное, точно у покойницы лицо. Закрытые глаза. Стрелки ресниц в каплях морской воды. Мужчина опустил взгляд. Высокая белоснежная грудь. На груди, маленький золотой медальон. Изящный шелковый корсет, насквозь промокший кружевной подъюбник, облепивший округлую женскую плоть. Острое мужское желание вонзилось, точно осиное жало. Мужчина крепко сжал нож. Порезался. На пальцах проступила кровь. Придя в себя, мужчина обтер о штаны окровавленную руку, сунул нож в карман. Затем поднял женщину, перекинул ее через плечо, зашагал вдоль берега. Голые белые руки женщины болтались, безжизненно болталась голова. Длинные пшеничного цвета волосы развевались на ветру, подметали прибрежный песок. Мужчина держал путь к крепкому бревенчатому дому, уединенно стоявшему на краю деревни. Лицо мужчины не выражало никаких эмоций. Миновав забор, миновав сарай с развешенными на нем рыболовными сетями, тяжелой поступью мужчина вошел в дом.
II
Сквозь яркие лучи солнца проступил раскрашенный бумажный змей. Стол посреди летней террасы. Чудесный сад, утопающий в цветах.
– Ты уже целовалась?
– Соня! Как тебе не стыдно такое говорить?
– Разве целоваться стыдно, Нина?
– Ну… если по-любви, тогда не стыдно.
– А если без любви? Просто так, попробовать. Вдруг это противно?
– Если было бы противно, моя кузина Оля не целовалась бы со своим женихом. Она очень умная. Ты зачем ему сердце со стрелой нарисовала?
Над столом с кисточками в руках сидели, склонившись над бумажным змеем, две девочки. Змей был раскрашен, точно пасхальное яйцо: в цветах и узорах, только по центру у змея красовалось большое, пронзенное стрелой сердце.
– Потому, что он Амур. Сейчас мы его запустим, кто его поймает, тот влюбится.
Соня, одна из девочек, подняла голову, сполоснула кисточку, улыбнулась хитро. Широко распахнутые, изумрудного цвета глаза, по-детски пухлые губы, волевая ямочка на подбородке. Соня была прелестна. На ней было летнее нежно-кремовое платье, затянутое на талии большим кружевным бантом. Соня вновь склонилась над бумажным змеем, обмакнула кисть в алую краску, подкрасила сердце.
– А если змея папа мой поймает? – Нина, подружка Сони, курносая девочка, похожая на хомячка, засмеялась. От смеха запрыгали круглые Нинины щечки и подскочили вверх бесцветные Нинины бровки.
– А если Луша? – Соня залилась чудесным переливчатым смехом, вытерла пальцы о щеку, размазав по ней краску, вскочила со стула, схватила змея. – Ленту держи!
Мгновение, и Соня уже бежала по лужайке, мимо кустов с цветущим жасмином, мимо круглой деревянной беседки, подле которой сидела на скамейке тучная мордатая девка Луша, она же – Сонина нянька.
– Луша! Вокруг тебя оса летает! Убей ее, не то опять тебя укусит, опять полглаза заплывет!
– Софья Андреевна! – Луша, тряся телесами, вскочила со скамейки. – Погодите, я вам шляпку подам, не то головку вам припечет!
– Отстань!
Две девочки бежали, весело хохоча. Воздушный змей трепыхался в небе.
– Лети до неба, лети до солнца! Опускаю! Лети!
Соня потянула за кончик ленты, к которой был привязан змей и тут же лента упала на землю.
– Оторвался… – Нина печально вздохнула, оттопырила нижнюю губу, глаза ее стали влажными. – Теперь улетит, не поймаем.
– Только не реви, пожалуйста, – Соня уставилась на Нину. – Другого нарисуем. Пойдем, на качелях покачаемся?
– Пойдем, – Нина утерла глаза, закивала головой, точно бычок.
– Только я шляпку надену, а то Луша маме нажалуется.
Через минуту Нина уже качалась на больших деревянных качелях, а Соня, поправляя соломенную шляпку, бежала по лужайке прямиком к подружке. Внезапно она остановилась и замерла, точно ноги ее враз приросли к траве…
К качелям, на которых качалась Нина, шел молодой человек. Высокий, превосходно одетый и невозможно красивый. В руках у него был воздушный змей. Тот самый, с сердцем и стрелой.
– Принц… – прошептала Соня и, точно во сне, с трудом передвигая ноги, во все глаза таращась на молодого человека, понесла себя к качелям.
Он улыбался и от этой улыбки почему-то звенело в Сониных ушах. Наверное, они стали алыми, как сердце на бумажном змее.
– Алеша, это моя подруга Соня. Мы вместе учимся в гимназическом классе, – Нина посмотрела на Соню. – Соня, это мой кузен Алексей. Алеша окончил морской кадетский корпус, обучался за границей и плавает теперь на корабле.
Последние слова Нина произнесла с большой важностью.
– Алексей Вьюгин, – молодой человек протянул Соне руку.
– Соня… Софья Суворова, – Соня протянула подрагивающую худенькую ладошку. Почувствовав тепло его руки, едва не лишилась чувств.
Лицо Алексея, который плавает на корабле, было совсем рядом. Невозможно красивое, залитое солнцем. От солнца Алексей щурился. И это было невыносимо прекрасно, и ничего прекрасней Соня в своей жизни не видела. Пока она, точно заколдованная, глазела на Алексея, он протянул Нине бумажного змея, наклонился к Соне, отчего его красивое лицо стало совсем близко, и рассмеялся. Достав из нагрудного кармана носовой платок, Алексей стал стирать краску с Сониной щеки. От платка пахло душистым одеколоном, от Алексея пахло мужчиной. Соне казалось, что она сейчас умрет от совершенно новых, невероятных чувств.
– Ты змея нашего поймал, – Нина расправила бумажному змею хвост. – Алеша, ты влюбишься.
III
Красивое, бескровное, точно у покойницы лицо. Глаза по-прежнему закрыты. Женщина лежала на узкой деревянной кровати. На стене у кровати – шкуры и чучела животных. В углу напротив – огонек лампады, за нею образа. Особо чтимый, на еловой доске писанный, Никола Угодник. Языки пламени в печи, треск поленьев. Прохор Ушаков, так звали мужчину, достал из кованного сундука стеганное одеяло, накрыл им женщину, тяжело ступая, отошел к окну. За окном шумело море, над морем летали чайки. Женщина застонала, зашептала что-то неразборчиво. Прохор обернулся. И снова стон, на этот раз глухой, сдавленный, точно женщине на грудь булыжник положили. Прохор вышел за дверь, вернулся с кружкой.
Женщина пила жадно, дышала тяжело, вода лилась по тонкой шее. Прохор поставил кружку, откинул одеяло. Взгляд уткнулся в плотно зашнурованный корсет. Достав из кармана нож, Прохор подцепил корсет ножом, разодрал его в одно движение. Оголилась белоснежная грудь в тоненьких голубых венах. Женщина задышала свободней. Не выражая никаких эмоций, Прохор раздел женщину, швырнул женские тряпки на пол.