Милена Фадеева – Письма Софи (страница 4)

– Нина! Соня! Теперь ваша очередь!

Вера встала из-за рояля, прошла вдоль гостиной, опустилась в мягкое парчовое кресло. Нина с готовностью вскочила со своего стула, прилежно села за рояль.

– Сонечка, детка, мы все тебя ждем, – Надежда Павловна, Сонина мама, посмотрела на Соню.

Соня точно к стулу приросла.

– Сонечка! Вы же с Ниночкой весь день репетировали, – это уже подключилась Ниночкина мама.

– Софи? – Вера вопросительно смотрела на младшую сестру.

– Софья, ты опять ведешь себя из ряда вон как плохо… – Андрей Львович, Сонин папа, покашлял в кулак.

– Сонечка, у тебя такой чудесный голосок! Детка, доставь нам удовольствие, мы все хотим послушать твое пение, – нарядная старушка, Ниночкина бабушка, замахала веером.

И тут кто-то взял Соню за руку. Соня подняла голову. Перед ней стоял Алексей. Улыбнувшись Соне, он кивнул в сторону рояля. Соня покорно встала со стула. Не отпуская Сониной руки, Алексей подвел Соню к роялю, оставил ее там, вернулся и сел на Сонино место.

Нина ударила по клавишам, Соня запела. Так прекрасно она не пела никогда в жизни. Он смотрел на нее и ее сердце трепетало от невероятного счастья.

« Я люблю вас, Алексей! Я безумно люблю вас! Я люблю вас, только вас и больше никого на свете!». Это звучало в Сониной голове, но Соня пела про какого-то соловья. На несколько секунд она опустила глаза, чтобы перевести дыхание, а когда запела снова и подняла глаза, увидела опустевший стул и опустевшее парчовое кресло. В ту же секунду Соня подавилась собственным голосом. Все дружно ахнули. Соня, закрыв пунцовое лицо руками, пулей вылетела из гостиной.

Самое страшное было дальше. Было это на террасе, куда Соня кинулась, чтобы упасть там на диван и расплакаться. Но она не расплакалась, она остолбенела.

На террасе возле большого окна, за которым лил дождь, стояли Алексей и Вера. Руки Алексея лежали на Вериной спине. Верины руки обнимали шею Алексея. И они целовались. Соня застыла, чувствуя как сердце бешено стучит в ее пылающих ушах. Волевой подбородок Сони задрожал, и это был спусковой крючок. Соня кинулась к столу, схватила первый же попавшийся предмет, а это была китайская фарфоровая статуэтка, и со всей силы запустила ее в целующуюся парочку. Раздался звон стекла, на террасу тут же ворвался ветер с каплям дождя. Что было дальше, Соня не знала, потому как после этого она кинулась на улицу. Она только слышала их испуганные голоса. Они звучали в ее ушах, пока она бежала под дождем, глотая слезы. К озеру.

Чтобы утопиться.

IX

За печкой, в которой потрескивали дрова, сидел, подобрав руками острые коленки, крайне странный паренек. Белокурые волосы его были коротко стрижены, но стрижены так, будто остриг их кто-то спьяну или сослепу. Волосы у паренька торчали рвано и во все четыре стороны. На пареньке были старенькие прохудившиеся штаны и длинная посконная рубаха с подкатанными рукавами, явно с чужого плеча и давно ношенная-переношенная. Паренек был босой, худые ноги его были грязные, впрочем, и лицо паренька чистотой не блистало. Глаза у паренька были огромные, точно два блюдца, и в этих глазах таились и печаль, и радость, и еще много чего детским глазам не свойственного. Взгляд паренька был устремлен к окну, вдоль которого стоял стол. За столом сидели на лавке четверо детишек: три маленькие девочки и крохотный мальчонка, едва научившийся сидеть. У стола стояла молодая чернявая баба с хмурым лицом. Из дымящегося чугунка баба накладывала в тарелки вареную картошку, ставила тарелки перед детьми.

– Мамка, а ты Дуняшку покормишь? – одна из девочек подняла глаза на мать.

– Ты свой нос куды не следует не суй, – баба отошла к печи, взяла каравай, снова подошла к столу.

– Мамка, дай Дуняшке чуток хлебушка, – вторая девочка погладила руку матери.

– Жалостливые вы у меня шибко, – баба поправила платок, что покрывал ее волосы, пошла к печи, подняла с пола миску.

Заскрипели под ногами бабы половицы. Паренек за печкой улыбнулся бабе робкою улыбкой.

– На-а, – баба протянула пареньку миску. – Все лыбишься, лыбишься. Получила полоумная подзатыльников, а лыбится, будто пряников ей дали.

– Благодарствую, матушка, – паренек взял миску, еще шире улыбнулся бабе. Глаза его светились нежностью и блаженной радостью.

– Матушка… Упаси, Господь, дитя такое народить, – баба сверкнула глазами, пошла к столу.

Паренек уткнул нос в миску. В миске лежали картофельные очистки. Их и стал паренек уплетать с жадностью. Кстати, был это не паренек, а девушка, хотя, как ни гляди – с виду мужского пола человек. Звали девушку Дуняша.

В это время баба взяла кадку, пошла в сени. Одна из девочек тут же соскочила с лавки, кинулась к Дуняше, протянула ей кусок хлеба.

– Кушай, Дуняшка.

– Нюрочка, – Дуняша улыбнулась, встала на колени, обняла девочку, принялась целовать ее в розовые щечки. – Ангелочек ты, Нюрочка. Это ж твой хлебушек, а ты его дурочке Дуняшке поднесла. Ой, ангелочек ты небесный.

Дуняша обняла девочку, по щекам Дуняши потекли слезы, губы ее при этом улыбались.

– Ты чего творишь, умалишенная?! Не смей Нюрку трогать! А ну, пошла отседова! Вон пошла! Пошла, не то до смерти зашибу!!!

Баба, точно вихрь ворвалась к комнату, выхватила из объятий Дуняши маленькую девочку, схватила Дуняшу за шиворот, поволокла ее из дому. Открыв дверь, вышвырнула Дуняшу на улицу, да так, что та полетела по ступенькам, упала на землю, едва живой при этом осталась.

X

Младший сын Прохора Ушакова, светловолосый курчавый Митя чистил подсвечник, что стоял подле большой ростовой иконы Николы Угодника. В часовне царил полумрак, лишь сквозь небольшие оконца струился длинными косыми лучами солнечный свет. Из алтаря вышел настоятель – старенький немощный монах отец Лука, подошел к Мите.

– Что-то ты задумчив нынче, Митенька, – отец Лука погладил Митю по светлым волосам. – Случилось у тебя чего?

– Батюшка Лука, в доме у нас… – Митя густо покраснел, выронил из рук кисть для чистки подсвечника. Наклонился, поднял. Лицо его еще гуще покраснело. – Не могу сказать, батюшка. Стыдно такое говорить.

– Ну так, коли не можешь, и не говори, – монах улыбнулся ласково. – А заговорят уста, так скажешь. Ежели на душе думы тяжкие, так ты Псалтирь почитай.

– Почитаю, батюшка, – Митя кивнул, сложил руки для благословения.

– Господь с тобою, дитятко, – настоятель перекрестил Митю. – Свидимся на повечерии.

Монах заковылял к двери, вышел из часовни. Митя взял с лавки тряпку, принялся протирать икону. Где-то за спиной его раздался шепот.

– Воспеваю благодать Твою, Владычице, молю Тя, ум мой облагодати. Ступати право мя настави путем Христовых заповедей…

Митя обернулся. У входа в часовню сидела на полу Дуняша. Лицо ее было в ссадинах, левый глаз заплыл.

– Дуняша… – Митя быстро зашагал к девушке. Подойдя, опустился рядом с ней на колени, потрогал ссадины. – Опять тетка Агафья тебя побила?

– Матушка с лестницы дурочку Дуняшу уронила, – Дуняша улыбнулась. – Дуняша сестричку Нюрочку обнимала. Сестричку Нюрочку Дуняше обнимать не дозволено.

– Своих детишек пальцем не трогает, а тебя, бедняжку, обижает, – Митя нахмурился. – Хотела тебя Серафима забрать, отец твой не позволил. У Серафимы тебе, как у Христа за пазухой жилось бы. Погоди-ка, у меня для тебя гостинец имеется, – Митя встал, пошел к скамье, взял со скамьи котомку. – Пойдем со мной, Дуняша.

На улице ярко светило солнце, шумело море, кричали над водой чайки. Митя с Дуняшей вышли из часовни, прошли вдоль берега, сели на пригорок поросший густой травой, усыпанный мелкими белыми цветами. Митя вытащил из котомки ломоть хлеба и небольшой кусок рыбы.

– Покушай, поди опять голодная.

– Митенька… – Дуняша схватила Митину руку, принялась ее целовать.

– Дуняша! Не делай так, – Митя вырвал руку. – Руку только батюшке Луке целовать следует.

– Всякую руку, что милостыню подала, целовать следует, – Дуняша взяла хлеб, откусила, принялась жевать жадно. – Ты Псалтирь читай. Читай, как батюшка тебе велел. У нее беда страшная.

– У кого? – Митя выставился на Дуняшу.

– А у той, что в доме твоем, Митенька, – Дуняша, жуя хлеб, улыбнулась блаженно. – Кровью душа ее грешная полита. Беда у вас от нее будет.

– Ты чего такое говоришь? – Митя вздрогнул, щеки его запылали.

– Дуняша-дурочка за нее молиться будет, за тебя молиться будет, – Дуняша подняла с земли крошки хлеба, сунула их в рот, по щекам ее поползли слезы. – Пуще всех за брата Гришу твоего молиться будет.

XI

Дождь усилился. Подул порывистый ветер, закачал ветки деревьев, пригнул плакучие ивы к воде. По темной воде озера поплыли листья. Соня, насквозь промокшая от дождя, бежала к озеру. Еще немного, и она раз и навсегда покончит с этой любовью.

«Прощайте, Алексей. Прощайте и всегда помните о том, что я любила вас больше жизни. Я любила и буду любить вас даже на том свете. Прощайте… я люблю вас…прощайте…».

Соня сбежала с пригорка, кинулась к воде, и тут чьи-то руки схватили ее, оторвали от земли, и в следующую секунду она увидела его взволнованное, мокрое от дождя лицо.

– Соня… Сонечка… глупенькая девочка, – Алексей дышал тяжело, он бежал за Соней от самой дачи. – Маленькая глупенькая девочка. Ну-ну, все хорошо. Сонечка…

Он погладил ее мокрые волосы, понес ее вдоль берега. Ее трясло от холода, зубы ее стучали, из глаз ручьями текли слезы. Она смотрела на него с немой мольбой.