Милена Фадеева – Письма Софи (страница 3)
– Надя, оставь ребенка в покое. Садись в лодку!
Это раскатистым басом прокричал Сонин папа, Андрей Львович. Он сидел в лодке, держа в одной руке весло, в другой – сигару. Сигарой он вальяжно попыхивал.
– С этим ребенком творится что-то невозможное, – Надежда Павловна шагнула к лодке, приняла руку мужа, которую он галантно ей подал, присела рядом со старшей дочерью. – Вера, может, ты мне скажешь, что с ней? Доктор, однако, говорит, она здорова. Соня! Сонечка, не убегай! Дождись нас тут!
– Софи! Я тебе кувшинок наловлю! – Вера улыбнулась, глядя на сестру, которая остановилась и плюхнулась на траву под деревом.
Под этим деревом и просидела Соня, занятая чрезвычайно важным делом, до той поры, покуда не спугнули ее, точно птичку.
– Любимый мой Алексей… Я никак не могу выразить вам всю полноту моих чувств. Я даже прочитала все письма одной французской писательницы к ее возлюбленному. Ах, как же чудесно она пишет, как умеет выразить свои чувства в словах…
Соня вздохнула, зачеркнула написанное, закусив нижнюю губу, старательно вывела на бумаге.
– Любезный Алексей Петрович. Я к вам по делу. Возможно вы сочтете меня маленькой глупой девочкой, но мне уже почти четырнадцать. Моя бабушка вышла замуж в пятнадцать, стало быть, через год вы можете вести меня под венец.
И вновь все зачеркнула, измазалась чернилами, покусав губы, вновь принялась писать письмо.
– Я полюбила вас сразу, как только вас увидела. Я знаю, это любовь навеки. Никогда мое сердце…
– Здравствуйте, Соня!
От неожиданности Соня вздрогнула. Сердце ее бешено забилось, но почему-то не в груди, а в животе, а на голову будто выплеснули воду из кипящего самовара. Сейчас она умрет прямо на его глазах.
Перед Соней стоял Алексей Вьюгин. Без эполет, фуражки и морского кортика. В легком летнем костюме цвета морского песка. Он улыбался Соне, и его улыбка затмила солнце. Он что-то говорил, но она не слышала. Он подал ей руку, она поднялась с земли, точно во сне. Выронила книгу, из книги посыпались письма. Писем было много. Он наклонился, чтобы их поднять, но она тут же упала на траву, прикрыла письма подолом платья.
– Софи? Почему ты сидишь на траве в такой нелепой позе?
К ним подошла Вера, в руках у нее были желтые кувшинки. За ней, отстав на несколько шагов, шли родители. Соня быстро сунула письма в книгу, вскочила с травы. Вера вопросительно смотрела то на Соню, то на Алексея.
– Вера, познакомься. Это Алексей Вьюгин, кузен Нины… – Соня едва шевелила языком. – Алексей, это моя сестра Вера.
Алексей слегка поклонился Вере, поцеловал ей руку. Поцеловал. Ей. Руку. А еще он смотрел ей в глаза. И от этого взгляда у Сони закружилась голова и подкосились ноги.
– Я слышала о вас, – Вера, не глядя на Соню, сунула ей в руки желтые кувшинки, улыбнулась Алексею, и они пошли вверх по пригорку.
К Соне подошли родители. Мама что-то говорила. Папа что-то говорил. Но Соня оглохла. Она ничего не слышала и ничего не видела, кроме двух удаляющихся спин.
Веры и Алексея.
VII
В печи потрескивали дрова, бешено плясали языки пламени. По стенам комнаты гуляли корявые, уродливые тени. Женщина лежала на животе, от света пламени голая ее спина казалась огненной. Григорий, старший сын Прохора Ушакова, густо намазал спину женщине медвежьим жиром. Растер основательно, затем перевернул женщину и замер, глядя на нее, точно завороженный. Женщина дышала тяжело, с хрипом, белоснежная грудь, на которой поблескивал маленький золотой медальон, при каждом вздохе вздымалась. На гладкой, будто шелковой шее пульсировала тоненькая голубая венка. На лбу блестели капельки пота. Григорий протянул руку, вытер пот со лба женщины. В дверях комнаты показался Прохор, ступил было через порог, но уткнувшись взглядом в сына, нахмурился и вышел. Григорий принялся растирать женщине грудь, зацепил случайно медальон. Снял его с женщины, кинул в кованный сундук. Растерев женщине грудь, Григорий надел на нее нательную рубаху брата. Затем встал, подошел к окну. За окном шумело море. Закатное солнце окрасило его в кровавый цвет. Оконное стекло поймало отражение Григория. Напряженное лицо, задумчивый взгляд. Внезапно Григорий развернулся, снова подошел к кровати, на которой лежала женщина. Присел на край, склонился над женщиной, глядя на нее безотрывно. Женщина застонала и вдруг открыла глаза. Григорий тут же отпрянул. Женщина смотрела на Григория безучастно. Глаза у нее были, точно омут и цвета небывалого. Таких глаз Григорий у баб никогда не видал. С минуту женщина смотрела на Григория, затем оторвала от подушки голову, точно сказать что-то хотела, но простонала и снова откинулась на кровати, прикрыв пылающие веки. Григорий встал, прошелся туда-сюда по комнате. Подошел к окну, постоял там. Снова прошелся по комнате, поглядывая в сторону кровати украдкой, точно смотреть туда воспрещалось.
– Шел бы ты от нее.
В комнату тяжелой поступью вошел Прохор.
– Да и не глядел бы на нее подолгу, – Прохор поставил на стол кружку.
Григорий посмотрел на отца хмуро. Молча вышел из комнаты.
В сенях стащил с гвоздя ватник. Надевая ватник, быстро зашагал по двору, скрылся за воротами.
Солнце уже закатилось за горизонт. Небо и море были единого холодного стального цвета. Кружась над водой, кричали чайки. Ветер трепал волосы Григория, обдувал его лицо. Взгляд Григория был устремлен вдаль, туда где покачивались на волнах, плывущие к берегу рыбацкие лодки. Несколько лодок уже причалили, рыбаки выгружали мешки с рыбой, рыбацкие снасти.
– Помогай вам Бог, мужики. Как улов нынче? – Григорий подошел к рыбакам.
– И тебе помощи Божией, Григорий. Грех жаловаться. Бог нынче милостив, – Анисим, крепкий молодой мужик с грубоватым, обветренным лицом смерил Григория с головы до ног колючим взглядом. После чего демонстративно повернулся к Григорию спиной.
– Это к тебе он милостив, Анисим! – седовласый рыбак с мочалистой, белесой бородой привязал к деревянному кнехту лодку. – А я вон почитай порожняком!
– Ты лучше скажи, Григорий, как там зверь в лесу? – Анисим оглянулся, вновь окинул Григория колючим взглядом. – Завалил кого?
– Кабана завалил, четырех зайцев пристрелил да двух косуль…
Григорий, увидев, что к берегу причалила еще одна лодка, разом потерял интерес к беседе, быстро зашагал к воде. В лодке, расставив по-моряцки ноги, стоял кто-то в мокрой рыбацкой накидке с капюшоном, скидывал на берег мешки.
– Дай, помогу. – Григорий подошел к лодке, взял мешок.
– Живой…
Человек в рыбацкой накидке обернулся, скинул капюшон. Русые волосы, собранные в узел, затрепал ветер. Перед Григорием стояла молодая баба, глаза ее смотрели на Григория внимательно и цепко.
– А ты уж похоронила? – Григорий ухмыльнулся.
– Ждала тебя, – баба откинула с лица прядь волос. – Мужа своего во век так не ждала.
– Косулю тебе пристрелил, – Григорий скинул на берег рыбацкие снасти. – Детишек своих покормишь.
– Благодарствую тебя, Григорий Прохорыч, – баба закинула за спину мешок.
– До дому донести дозволишь? – Григорий взял из рук бабы мешок, поднял с земли снасти.
– А не дозволю, так ты и спрашивать не будешь, – баба стянула рыбацкую накидку, покачивая широкими бедрами, пошла вдоль берега.
Статная, по-бабьи ладная, с высокой пышной грудью. На ходу распустила волосы, тряхнула головой.
– Серафима! Завтра с нами в море пойдешь? – Анисим, заслоняя лицо от ветра, смотрел вслед уходящей бабе. – Серафима-а-а! Слышь, баба?!
– Симка, коли пойдешь, так до зари вставай! – это крикнул рыбак с белесой бородой.
– Да ну вас! Натряслась на волнах нынче! – баба отмахнулась от мужиков, глянув на Григория, едва слышно добавила. – У меня вон кормилец из лесов возвратился. Дождалась.
Было уже совсем темно, когда Григорий с Серафимой вошли во двор старого, вросшего в землю бревенчатого дома.
Во дворе дома, едва скинув на землю мешок, Григорий накинулся на Серафиму, точно волк на добычу. Дыша, точно загнанный зверь, стал жадно ее целовать.
– Гриша… – Серафима тихонько вскрикнула. – Да ты чего ж творишь, сумасшедший? Посередь двора… Тише-тише… Деток моих разбудишь…
– Сима…
Григорий схватил Серафиму на руки, понес за амбар. Упал с ней там на землю. В это время окно бревенчатого дома осветилось тусклым светом, заколыхался у окна огонек свечи. Появилось в окне лицо маленькой курносой девчушки. Круглые заспанные глаза уставились в темноту. Не видать ничего за окном, лишь едва слышна за амбаром непонятная детскому уху возня. Придя в себя, Серафима одернула подол юбки, застегнула на груди пуговицы, принялась заплетать в косу растрепавшиеся волосы. Григорий отпустив Серафиму, раскинул на траве руки. Лицо его все еще пылало.
– Гриш? – Серафима склонилась над Григорием.
– Ну? – Григорий устало прикрыл глаза.
– Чего с тобою нынче? – Серафима смотрела на Григория внимательно. – Будто и не ты вовсе. Кровь у тебя нынче шибко горячая, горячей поди у мужиков и не бывает, а вот сердце… сердце нынче, Гриша, у тебя холодное.
VIII
В просторной, изысканно обставленной даче, в которой жила с семьей Сонина подруга Нина Амосова, в гостиной комнате звучала прекрасная музыка. Вера Суворова в нежно-голубом платье, с высокой тщательно уложенной прической сидела за роялем. Тонкие пальчики Веры легко порхали над клавишами. Вокруг Веры сидели хозяева дачи: Нинины родители, нарядная старушка с веером, она же Нинина бабушка, двое младших братьев Нины в матросских костюмчиках, сама Нина, а так же гости: Соня с родителями, две супружеские пары, одна помоложе, вторая постарше – с толстой дочкой Сониного возраста, молодой мужчина в очках и две дамы неопределенного возраста. Вера играла так проникновенно, что Соне хотелось плакать, широко распахнутые изумрудные глаза ее влажно блестели. Когда Вера заиграла мазурку, Соня, словно почувствовав его прибытие, обернулась. Откинув дверные портьеры в гостиную входил Алексей Вьюгин. Войдя, тут же остановился, глядя на Веру. Он был как всегда превосходно одет, лицо его было все так же прекрасно. Но взгляд… что-то такое было в его взгляде, отчего Соня вздрогнула и тут же отвернулась. Вера пробежала пальчиками по клавишам, ударила по ним, вскинула голову и посмотрела туда, где стоял Алексей. Щеки ее тут же покрылись легким румянцем, глаза заблестели, а пальчики еще легче запорхали над клавишами. Несколько раз Вера смотрела на Алексея, задерживала взгляд и взгляд ее был так нежен, что Соня напряглась и, сама того не замечая, сжала кулаки. Не выдержав, снова обернулась. Алексей безотрывно смотрел на Веру. Смотрел с любовью. Соня отвернулась, опустила голову и стала теребить дурацкие шелковые цветы, пришитые к платью. Когда Вера закончила играть, гости дружно зааплодировали, но за спиной у Сони аплодировали громче всех и Соня точно знала, кто это делал.