Милана Усманова – После развода. Ничего личного, это просто бизнес (страница 1)
Милана Усманова
После развода. Ничего личного, это просто бизнес
Глава 1
В пятницу утром я пришла на работу на двадцать минут раньше. Хотела допить кофе в тишине и пройтись по смете для жилого комплекса «Речной». Смета была кривая, цифры не сходились, и я уже вторую ночь засыпала с калькулятором на подушке. Кофе остыл, пока я меняла позицию по фасадному остеклению, и тут зазвонил внутренний.
— Юлия Захаровна, зайдите к Геннадию Павловичу.
Секретарша Люда говорила тем особым голосом, которым в нашем холдинге сообщают либо о повышении, либо о том, что кого-то пора хоронить заживо. Я, стараясь отогнать дурные мысли, отхлебнула холодный кофе, закрыла ноутбук и пошла.
Кабинет Геннадия Павловича располагался на седьмом этаже. Шикарное помещение из стекла, полированного дуба и вида на набережную. Поднимаясь в лифте, размышляла о смете. Это была моя ошибка. Надо было думать о том, почему Виктор Дроздов, мой партнёр по проекту, вчера не пришёл на планёрку и не ответил ни на одно сообщение.
У Геннадия Павловича сидели двое: наш штатный юрист Костин с папкой, которую он прижимал к животу, будто она могла убежать, и незнакомый мужчина лет пятидесяти в хорошем сером костюме.
— Садитесь, Юлия Захаровна, — сказал Геннадий Павлович. Он не предложил кофе, не предложил воды. Смотрел куда-то мимо меня, в район левого плеча. — Познакомьтесь, это Валерий Игоревич Тёмкин, представитель компании «Гранит-Инвест».
Тёмкин кивнул, не вставая. Я села.
Следующие сорок минут я слушала, как рушится моя жизнь, и при этом сидела очень прямо, на каком-то подсознательном уровне не позволяя себе ссутулиться, не позволяя себе выглядеть в их глазах жалко.
Суть была такая. Проект торгового центра «Панорама», который мы вели с Виктором последние полтора года, оказался не просто провальным. Под видом закупки строительных материалов через подрядчиков были выведены восемьдесят шесть миллионов рублей. Все платёжные поручения шли за двумя подписями: моей и Виктора. Только вот Дроздов исчез. А я сидела на жёстком стуле и смотрела на копии документов, где стояла моя электронная подпись под каждым переводом.
— Мы не обвиняем вас напрямую, — сказал Тёмкин, и в этой фразе слово «напрямую» звучало как приговор. — Но «Гранит-Инвест» понёс убытки. Мы будем вынуждены обратиться в правоохранительные органы.
Я открыла рот, чтобы сказать, что не подписывала половину этих документов, что подпись электронная и её мог использовать кто угодно с доступом, что Виктор последние два месяца единолично общался с подрядчиками. Но Костин положил передо мной ещё одну бумагу, внутренний приказ холдинга, по которому именно я была назначена ответственной за финансовые операции по проекту. Под этим приказом стояла моя подпись. Виктор, скорее всего, подсунул мне его в стопке каких-то документов, назойливо жужжа, что ему надо “вот прям щас”, когда я торопилась за детьми, потому и подмахнула не глядя.
Геннадий Павлович сидел молча. Он знал Виктора двадцать лет, он привёл его в холдинг. Сейчас босс смотрел мимо меня и молчал.
— Я свяжусь со своим адвокатом, — стараясь, чтобы голос не дрожал, спокойно сказала я, хотя всё внутри сжималось от страха и панического ужаса. — На время разбирательства я готова сотрудничать.
Тёмкин снова кивнул, Костин спрятал глаза. Я вышла из кабинета, дошла до женского туалета, заперлась в кабинке и просидела, наверное, с четверть часа, сжимая зубы так, что потом болела челюсть.
* * *
Олегу я позвонила из машины. Руки подрагивали, и я сначала набрала неправильный номер, попав в химчистку. Со второй попытки дозвонилась.
— Мне нужно, чтобы ты был дома вечером. Произошло кое-что серьёзное.
— Опять работа? — в его голосе прозвучало лёгкое раздражение, но такое домашнее, как жирное пятно на кухонном полотенце, которое давно перестал замечать.
— Мне грозит уголовное дело.
Пауза длилась бесконечные секунды.
— Буду после восьми, — отрывисто сказал он и повесил трубку.
Муж пришёл в половине девятого. Дети уже спали. Лёшке было семь, Соне четыре. Я сидела на кухне перед остывшим чаем и папкой с копиями документов, выданные мне Костиным. Олег, не сняв куртки, сел напротив. Я рассказывала подробно, по пунктам, как привыкла на совещаниях. Виктор, подрядчики, электронная подпись, Тёмкин, правоохранительные органы.
Олег перебил:
— Сколько?
— В смысле?
— Сколько с тебя хотят?
— Полную сумму. Плюс неустойка по договору. Итого может выйти за сто двадцать миллионов.
Он откинулся на спинку стула. Провёл ладонью по лицу снизу вверх, жест, знакомый мне уже четырнадцать лет. Так он делал, когда проигрывала его любимая команда, когда ломалась машина, или тёща звонила не вовремя. Вот только для нашего рухнувшего мира жест был мелковат.
— У тебя есть доказательства, что ты не при делах?
— Косвенные. Мне нужен хороший адвокат и время.
— Время, — повторил он, будто пробуя слово на вес. — Ладно, разберёмся.
Встал, наконец-то снял куртку, повесил на крючок в прихожей и ушёл в ванную. Я сидела и слушала, как льётся вода, про себя думая, что всё будет нормально. Муж сказал «разберёмся». «Мы» разберёмся. Надежда робким огонёчком вспыхнула внутри.
* * *
«Мы» продержалось одиннадцать дней.
За эти одиннадцать дней я нашла адвоката. Игорь Валентинович Марченко специализировался по экономическим преступлениям, первая консультация обошлась в сорок тысяч рублей. Он сказал, что дело плохое, но не безнадёжное. Нужно доказать, что электронной подписью пользовался Виктор. Нужно найти самого Виктора. Требуются деньги на экспертизы, запросы, работу детективов. Много денег.
На двенадцатый день, во вторник, Олег вернулся с работы сильно раньше обычного, в четыре часа. Я работала из дома, поскольку в офис ходить стало невыносимо, коллеги смотрели с тем особым состраданием, которое хуже открытой неприязни. Муж сел на диван в гостиной, положил на стол конверт и сказал:
— Мне нужно, чтобы ты это прочитала.
В конверте лежало заявление о расторжении брака. Я прочитала его дважды.
— Ты шутишь…
— Не шучу. Послушай, — он наклонился вперёд и сложил руки перед собой, как на деловых переговорах. Четырнадцать лет брака и вот он сидит передо мной, как заказчик на презентации. — У тебя уголовное дело. У меня контракты с двумя министерствами и мэрией. Мне каждый квартал проверки устраивают, комплаенс, аффилированность, репутационные риски. Если всплывёт, что моя жена проходит по делу о мошенничестве на восемьдесят шесть миллионов, мне закроют допуск к госзаказам. Я потеряю всё.
Он говорил ровно, без нажима, и от этого было ещё хуже. Будто объяснял подрядчику, почему сдвигаются сроки.
— И второе, — продолжил он. — Машина, техника, мебель — всё, что мы покупали в браке, это совместно нажитое. Когда по твоему делу начнут взыскание, приставы придут описывать имущество. И заберут половину того, что в квартире. Включая Лёшкин дорогущий компьютер, между прочим. Если мы разведёмся сейчас, я сохраню это для детей. Как же хорошо, что квартиру я купил до брака, - негромко добавил он, вонзив мне в сердце шип, пробив насквозь.
Логика. Муж подавал это как логику. Как благородный поступок ради детей. И знаете, что самое мерзкое? На секунду я ему поверила. На одно короткое мгновение его версия показалась мне разумной, потому что он говорил спокойно, с той интонацией надёжного мужчины, весь наш брак работавшая на мне безотказно.
Потом секунда прошла, у меня зазвенело в ушах. Не от слов, а от того, как аккуратно, как продуманно всё было выстроено. Заявление с точными формулировками уже напечатано. Он подготовился. Значит, решение было принято не сегодня. Может, на второй день. Может, на третий. Пока я рылась в документах и искала адвоката, он сидел рядом, говорил «разберёмся» и параллельно готовил мне конверт.
— А дети? — дрожащим голосом спросила я.
— Дети останутся со мной. Во всяком случае, пока ты не решишь свои вопросы. Потом, конечно, если всё наладишь, вернёшься за ними.
Пока я не решу СВОИ вопросы. Мои вопросы, уже не наши. И вернусь не "к нам", только лишь за детьми.
Я должна была закричать, швырнуть конверт ему в лицо. Или хотя бы заплакать. Но я сидела и смотрела на его руки, сложенные перед грудью, на обручальное кольцо, которое он пока не снял, и думала одну тупую мысль: надо забрать из химчистки его пальто, послезавтра обещали похолодание. Мозг отказывался перестраиваться. Четырнадцать лет - это инерция, которую не остановить за секунду.
— Я не подпишу, — выдохнула наконец.
— Юля, ты всё подпишешь, - и, резко встав, вышел из комнаты. А я осталась сидеть с конвертом в руках и дурацким пальто в голове.
* * *
Адвокат Марченко позвонил через неделю и сказал, что Виктора нашли. Вернее, нашли его жену, которая сообщила, что Виктор Дроздов три дня как вылетел в Черногорию на лечение и вернётся «когда поправится». Что именно у него болит, жена уточнять не стала.
— Это плохо? — спросила я.
— Это ожидаемо, — ответил Марченко. — Он не вернётся. У него там, насколько я выяснил, недвижимость, оформленная на тёщу. Мужик подготовился.
Все готовились: Дроздов к подставе и бегству, Олег к разводу. А я готовилась к совещанию по «Речному» и считала кривую смету.
«Гранит-Инвест» подал гражданский иск. Параллельно следователь возбудил уголовное дело по статье о мошенничестве. Марченко уверял, что до суда можно договориться о компенсации, и тогда уголовное, возможно, удастся закрыть. «Возможно» - ключевое слово, изрядно потрепавшее мне нервы, добавившее седых волос.