Милана Усманова – После развода. Ничего личного, это просто бизнес (страница 4)

— Галина Петровна, ваш сын подал на развод, когда мне грозила тюрьма. Оформил алименты в девять тысяч рублей на двоих детей. Поселил любовницу в квартиру, где жили Лёша и Соня. А когда подружке надоели игрушки на полу, он стал мне названивать с просьбой забрать детей побыстрее. Это вы называете «мужские дела»?

У неё дрогнули губы. За столько лет брака я ни разу не повысила на свекровь голос, ни разу не возразила на её замечания про пересоленный суп и ненаглаженные рубашки. Удобная, тихая Юля… кончилась.

— Ты не понимаешь! — начала она.

— Я прекрасно всё понимаю. Говорят, зачастую – дети отражение их родителей… У вас что-нибудь ещё?

Галина Петровна переложила корзинку из руки в руку, помолчала.

— Нет, не всё, — её и без того тонкие губы превратились в ниточку. — Олег продаёт квартиру и переезжает в Петербург, там уже купил офис, начнёт новое дело. Жанна, конечно же, отправится с ним. Она куда лучше воспитана, чем ты, Юля. Стоило тебе опуститься на дно, как полезло голимое хамство! Ладно… В общем, сказала тебе, чтобы ты была в курсе.

А я сделала другой вывод из этой глупой тирады: воскресный папа отменяется! Ну и слава богу! Баба с возу – кобыле легче!

— Всего доброго, Галина Петровна, — никак не отреагировав на её победный взгляд, я пошла прочь.

— И тебе, Юлечка. Береги себя, а то ты совсем плохо выглядишь.

Я взяла ещё хлеб, колбасу и, расплатившись на кассе, вышла на улицу. Зимний ветер ударил в лицо, мокрый, с крошкой льда. Дошла до двора, села на лавочку у подъезда. Поставила пакет на землю. Рядом с лавочкой сидела рыжая кошка и вылизывала лапу.

Всхлип вырвался сам собой, раздирая горло.

Сначала задрожал подбородок, потом защипало в носу, потом что-то лопнуло внутри, не как воздушный шар, а как труба, державшая давление долгое время, и наконец не выдержавшая.

Меня вдруг так накрыло! И я не стала больше удерживать давно заглушаемые эмоции и завыла, заревела так, что кошка испуганно метнулась прочь. Я плакала вовсе не красиво, не как в кино, где героиня отворачивается к окну и по щеке скатывается одинокая слеза. Я заходилась в голос, с хлюпаньем, вытирая лицо рукавом куртки, размазывая сопли… Из окна первого этажа выглянула соседка, постояла секунду и задёрнула штору.

Я плакала не из-за свекрови. Не из-за её слов и поджатых губ. Не из-за квартиры, которую Олег продаёт. Не из-за жалких алиментов. И даже не из-за того, что я лишила детей недвижимости, оставленной моими родителями.

Я плакала, потому что устала.

Бесконечная борьба за выживание, без передышки, без выходных. Подработки, что шли одна за другой, сумасшедшая сумма долга, выплачиваемая мной ежемесячно… Кефир за пятьдесят девять или за семьдесят два? Клетка обстоятельств, в которую я попала не по своей воле. Меня подставили, и никто на прежнем месте работы не встал на мою сторону, а ведь могли… Хотя бы оплатить расходы на адвоката.

А бывшая свекровь стоит в «Пятёрочке» и говорит: «Юлечка, ты совсем плохо выглядишь».

Это длилось минут десять. А потом слёзы кончились так же резко, как начались. Я вытерла лицо перчаткой, подобрала пакет и вошла в подъезд.

Лёшка сидел за столом, делая уроки. Соня играла с Наташей. Сын поднял голову, посмотрел на мои красные, опухшие глаза.

— Мам, ты чего?

— Ветер сильный. Глаза слезятся.

Он кивнул и вернулся к учебнику. Наталья проницательно на меня поглядела, но промолчала. И спасибо ей за это.

Разобрав продукты, пошла в ванную, переоделась, умыла горящее лицо холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Бывшая свекровь была права: я плохо выглядела. Весьма. Но это пройдёт. Я точно это знала.

Наталья, пожелав нам доброй ночи, вызвала такси и уехала, шепнув:

— Юль, хорошо, что ты поплакала. Я уж переживать начала, что ты задумала что-то плохое, например, с крыши сброситься или под машину кинуться.

— Ну уж нет, — криво усмехнулась я, — я ещё дотянусь до своей звезды. И ни за что не оставлю детей. Они, кроме меня, больше никому не нужны.

Поужинав, налила себе кефир, села за ноутбук, открыла проект загородного дома и вернулась к чертежам. Взор сам скользнул на упаковку кефира.

Я выбрала тот, что был дороже всех, и это была моя маленькая победа над собой.

Глава 4

Квартиру Олег продал быстро, где-то за месяц. Я могла бы упереться, всё-таки дети были там прописаны, и без моего согласия на выписку несовершеннолетних сделка усложнилась бы. Марченко, когда я позвонила посоветоваться, ответил прямо: «Юлия Захаровна, вы можете потрепать ему нервы, затянуть процесс на полгода. Но квартира добрачная, суд всё равно встанет на его сторону. Вопрос лишь в том, а стоит ли тратить на это силы?». Силы я решила не тратить, их и так оставалось на донышке.

Проблема была в другом: детям нужна регистрация. Без неё школа, поликлиника, садик перестанут быть доступными. Съёмная квартира на Дмитровской для прописки не годилась, арендодатель Фёдор Ильич на просьбу о временной регистрации замахал руками так, будто я предложила ему прыгнуть с парашютом.

И снова меня выручила Наташа. Вернее, её мама. Тётя Вера, которая уже прописала меня у себя, добавила без всяких вопросов и моих детей. Она знала мою историю, и по-доброму сочувствовала, каждый раз передавая через дочь то пирожки с капустой, то сладкие с ягодами. Когда Наташа позвонила ей и объяснила ситуацию, Вера Сергеевна сказала: «Пусть приезжает с документами, я всё оформлю». Ни одного лишнего вопроса. Мир не без добрых людей, уверена, таких, как Наталья и Вера Сергеевна, куда больше, нежели подобных моему бывшему мужу и свекрови.

***

На тринадцатом месяце я впервые задержала платёж Меньшикову. Не потому что не было денег, а потому что деньги пришли шестого, а платить надо было первого. Пять дней просрочки. Я позвонила Михаилу Аркадьевичу сама, не дожидаясь, пока со мной свяжутся его люди.

— Михаил Аркадьевич, простите за задержку. Деньги будут сегодня вечером.

Он ответил спокойным, без тени раздражения голосом:

— Юля, пять дней я подожду, но дальше уже не буду. Ты помнишь условия.

— Помню. Спасибо.

— Вот и хорошо. Передавай привет детям, — и повесил трубку.

Вечером того же дня, как только пополнился мой счёт, я перевела деньги, посмотрела на подтверждение платежа и пообещала себе, что этого больше не повторится. И сдержала слово. Каждое первое число, что бы ни происходило, Меньшиков получал свои пятьсот шестнадцать тысяч. Я могла задержать аренду, могла неделю кормить детей макаронами с маслом, могла отложить покупку зимних ботинок Лёшке до следующего аванса. Но Меньшикову платила в срок, потому что условие о двойном проценте при просрочке превратило бы мою и без того тонкую верёвку в удавку.

Второй и третий год слились в монотонную ленту из чертежей, объектов и платёжек. Я просыпалась, работала, платила долги, укладывала детей и снова работала.

По субботам водила детей в парк, если погода располагала. Воскресные встречи с Олегом, как только он переехал в другой город, прекратились. Лёшка даже стал веселее, прежде от отца он всегда возвращался с поджатыми губами.

Со временем моя история с «Гранит-Инвест» позабылась в архитектурном сообществе, время умеет многое стирать из памяти людей.

«Феникс» рос не спеша, но упрямо. После ресторана на Покровке пошли частные дома, потом небольшой офисный центр в Мытищах, потом реконструкция детской поликлиники по муниципальному заказу. Я наняла первого сотрудника, двадцатишестилетнюю Дарью, которая чертила быстрее меня и варила отвратительный кофе. Затем взяла инженера Рената, молчаливого татарина с золотыми руками и привычкой насвистывать марши. Мы сидели втроём в крошечной комнате, арендованной в коворкинге на «Менделеевской». По вечерам Даша включала музыку, а Ренат раскладывал на подоконнике свои бутерброды с бужениной, и в эти минуты мне казалось, что жизнь если не наладилась, то хотя бы перестала стремиться в бездну.

На исходе третьего года «Феникс» получил проект, который всё изменил…

Культурный центр в Туле, конкурс среди двенадцати бюро.

И победа стала нашей.

Не потому, что я была лучше всех, а потому, что предложила решение, которого никто не ждал: вместо стандартной коробки со стеклянным фасадом я вписала здание в рельеф холма, сделав крышу продолжением ландшафта. Комиссия проголосовала единогласно. Контракт был в двадцать раз больше моего первого заказа у Гинзбурга.

После Тулы начались публикации в профессиональной прессе. Приглашения на конференции, два интервью для архитектурных журналов. Я наняла ещё четверых сотрудников, переехала из коворкинга в отдельный офис на «Курской», купила нормальные компьютеры и впервые за три года позволила себе новые туфли. Не на распродаже, а по полной цене.

Стояла перед зеркалом в примерочной, смотрела на свои ноги в бежевых лодочках и чувствовала себя глупо, потому что глаза защипало. Из-за туфель. И стоили они одиннадцать тысяч. Я положила их в коробку и пошла к кассе, и Даша, которая потащилась со мной в магазин, негромко заметила: «Юлия Захаровна, ну наконец-то», а я цыкнула на неё, чтобы не позорила меня.

Банковский кредит закрыла на четвёртый год, досрочно. Пришла в отделение, написала заявление, получила справку об отсутствии задолженности и вышла на улицу. Постояла минуту у входа, держа справку в руке. Бумажка формата А4 со штампом. Семь миллионов. Закрыто. Осталось несколько последних платежей Меньшикову.