Милана Шторм – Точка зрения. Дело № 42/3. Алый лекарь (страница 4)

– Тут вот… уголь принесли.

– Да, я знаю.

Джек исключительно сер, как в те времена, когда похитили Киру. Улыбка и сама жизнь будто навечно покинули его. В его глазах больше не сквозит озорство, заставляющее всегда быть начеку, а уголки губ опустились, отчего сфинкс кажется намного старше. Но даже сейчас он выглядит моложе своего истинного возраста. Сфинксы стареют очень медленно, и Джек не исключение.

Томас делает несколько робких шагов и сгружает мешок возле еще одного, такого же. В доме Джека жутко холодно, ненамного теплее, чем на улице. Очевидно, он не замечает этого, но ведь Джек теперь здесь не один.

– Нужно бы печь растопить, – неуверенно произносит Томас, взирая, как хозяин дома закрывает дверь. Движения друга выглядят неестественно, будто Джек находится на грани срыва.

Возможно, так оно и есть. И Томас совершенно не хочет при этом присутствовать. Сфинксы не зря считаются одними из самых опасных Тварей. Наделенные даром чувствовать окружающий мир и предсказывать события, в то же время они отменные бойцы, способные разорвать своего противника на мелкие кусочки. Вспомнить хотя бы Капитана, который когда-то попался под руку Джеку на поле боя в Унрайле…

– Мне не холодно, – глухо отвечает Джек, и от звука безжизненного, лишенного всех оттенков, голоса по спине Томаса бегут мурашки.

Где тот веселый балагур, после разговора с которым так хотелось жить?

– А как же Мэри? – упавшим голосом спрашивает Томас, предполагая самое худшее.

– Вряд ли она что-нибудь чувствует, – Джек потерянно окидывает взором нехитрое убранство прихожей, и его взгляд цепляется за какую-то тряпку, комком валяющуюся на полу. Кажется, он пытается вспомнить, чем это было раньше.

– Дж-жек… – Томас бросается к сфинксу и берет его за грудки. – Она… хочешь сказать, что она…

– Она жива, если ты об этом, – глубокие морщины, залегшие на лбу Джека слегка разглаживаются. – Но ей хуже.

Облегчение в который раз за этот день обрушивается на Томаса, и он отпускает сфинкса.

– Прости… – неловко произносит он. – За все прости.

Джек никогда не говорил этого вслух, но Томас знает, кого именно друг винит в том, что случилось с Мэри. Именно Томас раньше всех узнал, на что способна рисующая. Именно Томас заставил Мэри нарисовать Капитана и Марлу живыми. Вот только этот рисунок обошелся ей слишком дорого.

Джек качает головой. Его плечи опускаются, и Томасу кажется, что он вот-вот заплачет.

Только Мэри может вернуть того Джека, к которому все привыкли. Только Мэри, которая всегда была немного влюблена в напарника Киры, и не знала, что это чувство взаимно. Но что нужно сделать, чтобы вернуть саму Мэри?

Тишину, разлившуюся в захламленной прихожей, нарушает звук, настолько неожиданный, что и Джек, и Томас буквально подпрыгивают на месте, слегка удивленно глядя друг на друга. Где-то на соседней улице поет труба, что вдвойне неожиданно, ведь зимой играть на трубе довольно неудобно. Но в Рурке нашелся какой-то преданный своему делу трубач, и его музыкальные упражнения будто бы заставляют шакала и сфинкса очнуться.

Сыграв парочку несложных этюдов, труба начинает петь по-настоящему. Пронзительную мелодию, полную грусти и тоски, но именно эта мелодия заставляет сердце Томаса забиться быстрей. Его душа наполняется надеждой, что несмотря на происходящий сейчас ужас, все будет хорошо.

Все обязательно будет хорошо.

– Кого там бездной принесло? – внезапно бормочет Джек и направляется к двери. Очевидно, кто-то еще, кроме Томаса, решил сегодня его навестить.

Распахнув дверь прямо перед носом ошалевшего от такого трюка мальчишки-посыльного, Джек хмуро спрашивает:

– Чего надо?

– З-записка д-для г-г-господина Рок-к-к-велла, – пищит пацаненок, протягивая Джеку мятую бумажку. Несмотря на холод, ладони несчастного ребенка вспотели от страха. Пение трубы врывается в дом, и Томас чувствует, как сердце наполняется тихим покоем.

– Хм, – Джек берет записку, но не спешит ее разворачивать. – Денег дать?

– Н-не надо! Мне уже заплатили! – мальчишка меленько кивает и стремительно покидает поле зрения Томаса. Джек закрывает дверь и медленно разворачивает врученную ему бумагу. Застывает на несколько мгновений. А потом его лицо искажает странная гримаса муки и облегчения. Кажется, будто сфинкс не знает, что ему делать: плакать или смеяться.

– Капитан и Марла… они очнулись, – тихо произносит Джек и, прислонившись к двери, медленно сползает на пол, очевидно, не в силах стоять на ногах.

Томас чувствует, как внутри него поднимается волна бесконечного счастья. Погано начавшийся день преподнес ему самую желанную и долгожданную новость из всех! Зеленые глаза кошки открылись, а это значит, что скоро она вновь будет танцевать. Будет ухаживать за уставшим шакалом и смеяться над его аллергией, даря ему покой и умиротворение. И Томас опять станет кому-то нужен. Не ради денег. А просто так.

Но долго все это не длится. Следующей эмоцией, которую испытывает Томас – это страх.

И этот страх заставляет его сказать невероятное даже для самого себя:

– Ты иди. Иди к ним. А я побуду с Мэри.

Джек поднимает на Томаса удивленный взгляд. А потом хмыкает и легко поднимается на ноги. Он будто скинул с себя целую гору, потому что сейчас его движения не кажутся отрывистыми или чересчур медленными.

– Хорошо. Не забудь, что капать в глаза нужно каждый час, – говорит он.

Томас наблюдает, как Джек быстро надевает серый плащ и сапоги. Сфинкс все еще сер. Он все еще не готов вернуться.

Но шарф повязывает ярко-красный.

И это тоже дает надежду.

Проводив друга, Томас идет в гостевую спальню.

Мэри лежит на кровати, укрытая двумя одеялами, и смотрит в потолок. Ее когда-то совершенно серые глаза меняют цвет каждые несколько секунд.

К сожалению, на сегодня хорошие новости закончились. Марла и Капитан очнулись. Вот только Мэри это не помогло…

Тим

Выдох. Вдох. Прижаться потрескавшимися от мороза губами к холодной меди мундштука и дать этому миру еще немного музыки. Почувствовать ее, погрузиться в нежный трепет мелодии, текущей из раструба.

Забыть обо всем.

Самому стать музыкой.

С крыши дома, возле которого стоял Тим, спланировало несколько снежных хлопьев. Большая часть попала на плечи, «испачкав» белым идеально-черный плащ, а вот самые коварные, подхваченные легким ветром, угодили в глаза.

– Тьфу ты! – выругался Тим, и очарование момента ушло бесследно. Тряхнув волосами цвета воронова крыла, он на несколько секунд зажмурился, и снег превратился в воду.

Ну вот, теперь кажется, что он ревел как девчонка… Хорошо, что никого рядом нет!

Горшечный Квартал, в дневное время всегда шумный и многолюдный, затих, насмешливо глядя на Тима разноцветными витражами окон.

В открытом футляре, обитом внутри алым атласом, не было ничего, кроме снега, и если еще несколько минут назад Тим испытывал по этому поводу некоторое раздражение, то сейчас был рад, что его никто не видит.

А что до пустого футляра… Тим играет не ради денег. Он делает музыку.

И если быть честным до конца, то в пропахший едкой гадостью Горшечный Квартал он пришел не ради игры на трубе.

Положив инструмент в футляр, Тим щелкнул замком и выпрямился, глядя на затянутое серостью зимнее небо.

Интересно, дядя все еще ищет своего непутевого племянника, или уже смирился с тем, что Тим не вернется?

Тварям не место в доме людей, тем более таких благовоспитанных, как его дядя.

Тим выживет. Его вторая сущность не даст ему замерзнуть или умереть от голода, а труба – зачахнуть от скуки. А дядя пусть живет своей жизнью и забудет Тима как страшный сон.

Послышались возбужденные детские голоса, и из-за угла вынырнули двое совершенно одинаковых мальчишек лет десяти, за которыми семенила маленькая зареванная девчушка года на четыре помладше. Дети выглядели прилично: было видно, что их родители не живут в нужде или нищете. Судя по всему, малышка была младшей сестрой близнецов, и ее залитое слезами лицо было следствием того, что злые мальчишки отобрали у нее куклу. Голова куклы была в руках одного, остальное туловище прижимал к себе другой.

– Отдайте! Отдайте мне Салли! – крикнула девочка братьям, когда все трое поравнялись с Тимом.

Тим вздрогнул, едва не выронив футляр с трубой.

– А ты догони! – крикнул тот, что с туловищем, и, покосившись на застывшего неподвижно шестнадцатилетнего парня, который явно казался ему взрослым скучным дядькой, сорвался с места и был таков.

Второй близнец не решился оставить сестру в компании Тима. Напротив, взял хныкающую малявку в охапку и, обняв ее за крохотные дрожащие плечики, отдал ей голову Салли.

– Сейчас догоним Джеффри, и будет как новая, – строго сказал он, когда сестренка разревелась еще горше. – Хватит ныть!

Бросив на Тима еще один косой взгляд, он потащил малявку прочь. Туда, где скрылся его близнец.

– Вы убили ее! Вы убили мою Салли! – причитала малышка. Но вскоре ее голос стих. Затерялся среди домов и раскололся эхом.

Почувствовав, наконец, почву под ногами, Тим сунул замерзшую ладонь в левый карман плаща и вытащил оттуда неопрятную куколку, собранную из необструганных деревяшек, мятой мешковины и зеленой от старости медной проволоки. В том месте, где у несуразной фигурки при некотором воображении должно было находиться сердце, была воткнута серебряная портняжная булавка с жемчужным навершием.