Милана Романова – Лукоморье Кати Жабиной (страница 13)
Катя моргнула. Потом ещё раз – рефлекторно, пытаясь хоть как-то перезагрузить систему.
– В чём… признаваться? – неуверенно уточнила она.
– Сама знаешь, – голос директрисы напоминал бормотание кипящего чайника, в котором закипали доказательства и улики.
– Я… не очень понимаю, о чём Вы, – Катя пожала плечами, но плечи её выдали: одно дёрнулось вверх, другое – вниз. Явный признак, что тело рефлекторно пыталось сбежать…
– Кто тебя зелёнкой облил? – прищурилась Мальвина.
– Когда? – искренне удивилась Катя, будто речь шла о событиях времён императора Нерона.
– Вчера! – с напором сказала директриса, словно о вчерашнем знали даже в министерстве образования.
– Меня?.. Зелёнкой?.. – переспросила Катя с выражением такого искреннего и непревзойдённого изумления, что её следовало немедленно выдвинуть на театральную премию и без экзаменов принять на главную роль в Театр юного зрителя. – Мальвина Барбарисовна, вы что-то путаете…
Но Барбарисовна не оценила талант Кати и ткнула острым когтем по экрану своего телефона. На снимке – Катя, образцово заляпанная зелёной субстанцией, со взглядом, полным отчаяния.
– Это Подшибякин? – с ледяным спокойствием уточнила Мальвина Барбарисовна, вновь постучав ногтем по экрану.
Катя вгляделась.
– Не… это точно не он, – сказала она после весомой паузы, будто серьёзно сравнивала фотографии в базе данных Интерпола.
– Ты издеваешься, Жабина? – у Мальвины Барбарисовны даже висок задергался. – Я тебя спрашиваю: это Подшибякин тебя так разукрасил?!
Катя пожала плечами.
– Думаю, он бы использовал маркеры. Ему ближе концептуальное искусство.
Директриса трагически воздала очи к потолку, как будто взывала к духам предков учителей, а потом наклонилась над Катей с таким видом, будто собиралась вручить ей приговор.
– Мне от тебя нужно только одно, – с нажимом повторила Мальвина Барбарисовна, склоняясь над Катей. – Объяснительная: подробная, кто, когда, зачем, почему. Ты же неглупая девочка… У нас школа – образцово-показательная. А недавно… И она наклонилась совсем близко к Катиному уху и почти шёпотом произнесла:
– В нашей школе творится что-то непонятное… Даже оттуда… – и она ткнула острым когтем куда-то вверх. – …интересуются.
– Откуда «оттуда»? – удивилась Катя.
– Вот и я тоже хотела бы это знать. Пока что надо выявить всех, кто слишком… А ты прикрываешь…
«А может, и правда выложить всё на чистоту… Про этого Подшибякина, про его шуточки и «творческий подход» к краскам жизни… Ещё и приукрасить немного, чтобы уж точно взяли на заметку или вообще выперли из школы», – мечтательно размышляла Катя, следя за метающейся туда-сюда Мальвиной Барбарисовной. «А может, она и права? Может, именно я – последняя надежда на восстановление дисциплинарного баланса… Если не я, то кто?»
Но тут послышался едва уловимый скрип. Дверь кабинета чуть приоткрылась, словно от чьего-то неосторожного любопытства. Катя прищурилась. А вдруг – Подшибякин? У неё не было ни единого доказательства, но сердце выдало тревожный сигнал. Ей резко перехотелось писать объяснительную на Подшибякина. Доносы вообще имеют неприятное свойство возвращаться бумерангом. С этим Подшибякиным – точно. Тем более она вспомнила его устрашающее выражение лица в окошке школы, когда она беседовала с Мальвиной Барбарисовной.
– Можно я пойду? Урок скоро начнётся. Я… я не хочу опаздывать, – произнесла она с невинной убедительностью ученицы, стремящейся к знаниям.
– Подумай, Жабина! Я тебе не враг! – бросила вслед директриса, но Катя уже выскользнула из кабинета.
Она вбежала в класс, удивляясь, что никто не подставил ей подножку, не метнул мокрую тряпку, не подал издевательской реплики. Было подозрительно спокойно. Катя плюхнулась за парту – и в ту же секунду под ней что-то предательски хрустнуло. Послышался скрипучий голос, как ржавый гвоздь, возимый по стеклянной поверхности:
– Жаба – стукачка.
Это был Злобин, верный оруженосец Подшибякина. Катя инстинктивно нащупала под собой яичную скорлупу – и почувствовала, как пальцы погружаются в липкую и холодную жижу. Внутри всё закипело. Без раздумий она схватила остатки «подношения» и с хлёсткой точностью метнула их в лицо Злобину. Попала! Злобин от неожиданности застыл. Потом его лицо стало стремительно багроветь, набухая обидой, злобой и публичным унижением. Он начал медленно подниматься, подобно грузовому подъёмнику из шахты.
Катя почувствовала, что её порыв исчерпал запасы героизма, а вот гнев Злобина, похоже, только что достиг его центра принятия решений… Класс вначале замер, потом оживлённо загудел. Кто-то постукивал кулаком по парте в предвкушении гладиаторского сражения. Ещё чуть-чуть – и на задней парте начнут принимать ставки. Но тут, как удар гонга на ринге или спасательный круг, брошенный в самый нужный момент, в класс вошла учительница: быстро, жёстко и с невидимой сиреной над головой.
– Что здесь происходит?! – её голос звучал скальпелем, разрезающим атмосферу напряжения. – Почему у Злобина на лице омлет, а Жабина в позе боевого гладиатора?
Злобин, вытирая лицо рукавом, взревел:
– Это она! Жаба! Ни с того ни с сего метнула в меня яйцом! Она психическая! Таких надо изолировать от нормальных людей…
– А кто это яйцо мне подложил?! – Катя вскочила, словно пружина. – Оно что, там само появилось?! – и она повернулась к учительнице стороной испачканного платья.
– Так, тихо! – рявкнула учительница. – Вы хотите, чтобы меня уволили? Для кулинарных поединков отправляйтесь на технологию. А здесь – кабинет литературы.
Класс зашептался. Кто-то тихо хихикнул.
– Сейчас же замолчите, – скомандовала она и окинула взглядом боевое поле. – Вот дойдёт инцидент до Мальвины Барбарисовны…
И она многозначительно посмотрела в сторону двери. Катя побледнела. Не хотелось второй заход в кабинет правосудия. И вдруг, как-то неожиданно, тишину нарушил голос – неуверенный, но громкий:
– Простите… Это я.
Класс замер. Даже скрип авторучек приостановился. Говорил Никита Кожемякин. Он медленно встал из-за парты, не поднимая глаз:
– Я… подложил яйцо. В смысле – на стул Кате. Это была… шутка. Дурацкая. Я не думал, что всё так обернётся. Я… просто хотел…
Он замолчал. В классе повисла пауза, плотная, как варёный белок. Катя уставилась на него. Она не верила. Он? Тихий Никита? Зачем ему?.. Учительница посмотрела на него с изумлением:
– Подложил… по доброй воле?
Саша кивнул.
– Почему?
Он пожал плечами.
– Чтобы отвлечь от… – он запнулся. – …от другого.
Учительница покачала головой, пытаясь просеять происходящее сквозь сито логики.
– Ладно, рыцарь чести… С тобой позже разберёмся. Жабина – умываться. Злобин – пойдёшь после неё.
Катя была в ступоре. Внутри у неё одновременно бурлили злость, растерянность, неожиданность и что-то ещё… странное. Она бросила взгляд на Никиту. Странные эти мальчишки, всё-таки…
Глава 14 Особый режим наблюдения
– Внимание, – произнесла ЛилиВанна, постучав ручкой по краю стола. – У меня, важное объявление.
Класс, не успевший отойти от сцены с яйцом и публичным признанием, немного притих.
– Наша школа, и в частности – наш класс, будет участвовать в городской олимпиаде по баскетболу. Вы наверняка знаете, что победа всегда на стороне сплочённой команды.
Класс загудел – кто-то обернулся, кто-то зашептался. И вдруг раздался голос Верёвкиной.
– У меня вопрос, – она подняла свою длинную руку с безупречным маникюром.
– Какой у тебя вопрос, Ксения? – терпеливо уточнила ЛилиВанна.
Ксения встала, обвела класс томным взглядом, поправила волосы и заговорила с выражением, пресс-секретаря важного босса. Собирающегося сделать заявление для прессы:
– Мы… против того, чтобы Жабина играла в команде нашего класса.
Наступила тишина.
– Почему? – опешила учительница.
Верёвкина сделала паузу, театрально выдохнула и с иронией произнесла:
– У Жабиной… плохая карма.
Катя вздрогнула. Будто в неё запустили чем-то липким.
– Что значит «плохая карма»? – переспросила учительница, надеясь, что ослышалась.
– Ну… – Ксения чуть наклонила голову, сделав вид, что ей трудно объяснить столь тонкие понятия. – Это когда человек приносит одни проблемы. Посмотрите сами: пока Жабиной не было – всё было спокойно. Как она пришла в наш класс, в нашу школу – сразу потоп, срыв занятий, какие-то происшествия… А если она будет в команде класса – сто процентов, мы проиграем. Правда, ребята?
Класс ответил ей гулом растревоженного улья. Смех, перешептывания. Всё это слилось в грубый, безликий шум. Катя сидела, не двигаясь. Она чувствовала себя дрейфующей на дырявой шлюпке в открытом море, окружённая злыми акулами. Даже Никита Кожемякин больше не смотрел в её сторону. И тут… дверь распахнулась. В класс влетела Мальвина Барбарисовна.