Милана Романова – Лукоморье Кати Жабиной (страница 15)

– Совершенно непредсказуемая особа, – пробормотала Катя.

Но спорить с Феей – дело заведомо проигрышное, а тем более с той, что уже… улетучилась. Но теперь она поняла важную вещь: во-первых, штука работает, а во-вторых… Снаружи послышался лёгкий скрип половиц. Кто-то прошёл мимо шкафа… и вдруг – щёлкнула ручка, дверца резко распахнулась, впустив в уютный полумрак холодное дневное освещение. Катя зажмурилась. На пороге стояла бабушка.

– Катерина! – строго сказала она, подозрительно вглядываясь внутрь. – Ты зачем в шкафу сидишь?

Катя спрятала шкатулку за спину.

– Это… эксперимент! – бойко выдала она. – Нам в школе задали – провести тест в полной темноте. Это такое… задание!

– Задание, говоришь? – переспросила бабушка, опираясь на дверцу и вглядываясь внутрь шкафа. – С телефоном, да?

– С помощью телефона… фиксируются показатели, – не моргнув соврала Катя.

– Давай сюда телефон. Отец проверит, когда вернётся с работы.

Катя молча протянула бабушке свой гаджет. В этом жесте было что-то обречённое, белый флаг, поднятый над крепостью. Бабушка взглянула на внучку тяжело вздохнула и, покачав головой:

– Вот ведь правильно говорят по телевизору: нельзя больше двух часов в день торчать в этом чёртовом телефоне. Ещё утверждают, что от него развивается зависимость. У тебя все признаки налицо – с утра до вечера в телефоне, даже в шкафу с ним сидишь.

С этими словами бабушка направилась к телевизору – там уже начиналась её любимая мыльная опера, кажется, двести двадцать пятая серия…

– Но у меня там все задания… – жалобно прошептала Катя.

Сопротивление было бесполезно – от слова «совсем». Бабушка терпеть не могла, когда её отвлекали от священного ритуала: просмотра ее любимого сериала или от сосредоточенной заботы о хлорофилловой рассаде. Катя вылезла из шкафа, чувствуя, как деревянные створки неохотно отпускают её обратно в мир суеты и равнодушия. Взгляд скользнул по полкам, плотно забитым одеждой: футболки, пижамы, свитера – всё это мирно пылилось, давно забытое и явно избыточное.

– Интересно… зачем человеку столько вещей? Половину из них никто и не носит, хранит, но для чего? – пробормотала она вслух, больше для себя, чем для кого-то.

И вдруг её осенило. Озарение пришло, как вспышка молнии, и сразу всё стало ясно: пора менять свою жизнь, отказаться от старого, освободить место для нового. Надо избавиться от хлама, очистить пространство для чего-то значимого. Кате так понравилась эта идея, что… она тут же начала вытаскивать из шкафа всё, что казалось ей лишним и ненужным. Её движения были быстрыми.

– Эта юбка мала… Эта – слишком длинная… Платье с дурацкой расцветкой – ну никогда же его не надену, – бормотала Катя себе под нос, транслируя внутреннее заседание строгой комиссии по эстетике.

– Два свитера – зачем два? Непонятно. Жилетка, шапки… А это что? Бабушкины кофточки… Она их всё равно не носит и никогда сама не выкинет. Старики, на удивление, вообще любят всё старое.

Гора одежды на полу росла, как снежный сугроб на утреннем морозе. Это была не просто куча – это был символ: застоя, вещей, которые копятся, пылятся и ничего не значат. Катя знала: «В ближайшие сорок минут, бабушка будет под властью телевизионных эмоций и вряд ли заметит даже землетрясение, поэтому действовать надо предельно быстро. Потом сама мне спасибо скажет». Она вспомнила про мамин шкаф: «Там тоже уйма ненужного, пылящегося на вешалках барахла. Ей тоже надо помочь – освободиться от тяжёлой ноши и чрезмерного загромождения».

Быстрая ревизия – и вот уже вторая партия невостребованного шмотья отправилась на пол. Две старые спортивные сумки оказались наполненными доверху. «Бремя бескорыстия» – вот как это называется. Ухватив их за ручки и с трудом оторвав тяжёлую поклажу от пола, Катя подошла к двери. Транс посмотрел на неё с такой щенячьей преданностью, что в этом взгляде было всё: восторг, удивление и даже простое собачье восхищение. Катя кивнула ему, как героиня на старте чудесного подвига, и шагнула за дверь. Осенняя свежесть пробиралась под свитер, будто пытаясь отговорить, остановить, завернуть обратно. Но Катя шла вперёд – с сумками в обеих руках и непоколебимой решимостью бескорыстия. Несгибаемая воля, детская, но уже взрослая самоуверенность и какое-то внутреннее жадное стремление делать добро толкали её к свершению пусть маленького, но подлинно героического поступка.

Она шагала бодро, почти торжественно, чувствуя себя миссионером с высоким поручением. Наполненная энтузиазмом, Катя направилась к старой церкви – там, во дворе, стояла большая деревянная коробка с надписью: «Для нуждающихся». Проходя мимо, она не раз смотрела на неё с особым трепетом, как на алтарь незаметного, но настоящего добра. Это было чистое, светлое бескорыстие, почти без оглядки. Почти – потому что в голове время от времени вспыхивали назойливые огоньки: «А ведь за такой поступок шкатулка точно наградит тебя! Пара кристаллов – точно!» Катя резко мотнула головой, отгоняя назойливую муху, вернее назойливые мысли.

– Нет! – шепнула она себе. – Только по-настоящему. Только по-честному.

Благородство её души, солнечным лучом в осенней дымке, легко разметало в стороны меркантильные размышления. Как хорошо быть доброй… просто так. Едва она подошла к повороту, как на её пути появились две странные девчушки с одинаковыми чёрными косами, в слишком лёгкой одежде и с озорными взглядами. Казалось, что они вышли не из переулка, а из какого-то другого времени.

– Привет, девочка! Не тяжело тебе такие сумки нести?

Катя остановилась. Сумки чуть качнулись в её руках.

– А что, хотите помочь? – с подозрением спросила Катя, крепче сжимая ручки сумок.

– Можем и помочь! – весело ответила одна из них и, повернувшись куда-то в сторону, громко крикнула:

– Хэй, гитаны!

И тут началось. Как будто из воздуха, из подворотен, с лавочек и даже из-за забора – откуда-то посыпались дети. Весёлые, чумазые, шумные, они враз окружили Катю, как муравьи – банку варенья.

– Рыжая, а чего у тебя в сумках? – спросил самый смелый из них, мальчишка с косматой головой и чумазой физиономией.

Катя на секунду задумалась – и вдруг ощутила: да ведь это даже лучше, чем та коробка у церкви! Здесь живые люди, дети, мамы…

– Это всё вам! – с воодушевлением объявила она. – Тут тёплая одежда, платья для девочек… и кофточки для мам! Всё чистое, почти новое.

– А нам не надо, – безразлично буркнул мальчишка, почесав нос. – Нам и так хорошо.

На секунду повисло молчание. Но тут из-за спины детей шагнула молодая женщина. Лицо у неё было строгое, с усталостью, которую не смоешь водой, но глаза были ясные. Она подошла и посмотрела на мальчишку так, что тот отошёл на задний план.

– Заткнись, умник, – сказала она тихо, но так, что воздух чуть похолодел, – тебе не надо, а мне надо.

Она обернулась к Кате и сдержанно кивнула, как взрослый – взрослому, без лишних слов. Катя растерялась, но быстро собралась – не привыкла, чтобы с ней так разговаривали по-взрослому. В этом кивке было столько признательности и достоинства, что захотелось выпрямить спину.

– Берите, – серьёзно сказала Катя, опуская сумки на землю. – Тут много хорошего. Я выбирала.

Дети сразу столпились вокруг и с любопытством стали рассматривать содержимое сумок. Они перебирали и разглядывали вещи, будто те обладали какой-то скрытой ценностью. Маленькая девочка в лиловых колготках вытащила свитер с мишкой и ахнула, будто нашла сокровище. Кто-то примерял на голову бабушкину шапку, кто-то держал платье на вытянутых руках, как знамя. Молодая женщина молча взяла кофту, провела по ткани пальцем – с благодарной бережностью – и только тихо сказала:

– Спасибо, Катя.

Никто не называл её по имени. Ни разу. И всё же она не удивилась. Как будто здесь все знали, кто она.

– Пожалуйста, – кивнула Катя и вдруг почувствовала внутреннее одобрение: «Молодец, Катя, ты всё сделала правильно».

Она взглянула на небо – высокое, осеннее, с тонкими полосками света между облаками. Было холодно, но почему-то невероятно тепло внутри. Женщина взяла сумки.

– Спасибо тебе, хорошая девочка, – тихо сказала она, сдержанно, почти шёпотом, но эти слова были больше, чем просто благодарность.

Катя смущённо улыбнулась, едва заметно – как умеют улыбаться только те, кто не привык к похвале. И вдруг, словно из воздуха, рядом появилась ещё одна девочка – почти её ровесница. Та не улыбалась, не суетилась – просто смотрела: пристально, внимательно, как будто что-то высчитывала.

– А можешь отдать мне свою куртку, – вдруг спросила она, – и кроссовки?

Катя оторопела. Куртку она совсем не собиралась отдавать, да и кроссовки были почти новыми – удобные, чистые, любимые.

– Если я отдам тебе куртку и кроссовки, мне будет холодно… и я останусь босиком, – осторожно сказала Катя, чуть отступая назад, словно ощутив, что грань между щедростью и уязвимостью вдруг стала слишком тонкой.

– Зачем босиком? – хмыкнула девочка, насмешливо склонив голову. – Я тебе дам свои куртку и башмаки: почти как новые… если не считать дырок. Соглашайся. Сделай доброе дело! – и растянула рот в широкой, дерзкой улыбке.

Чернявая, с вихрами, в драненькой куртке – она выглядела так, будто могла торговаться даже с самой судьбой. Катя на секунду представила себя как идёт по улице в чужой, куртке и в тяжёлых башмаках, которые скрипят при каждом шаге. Внутри всё съёжилось. Она уже хотела отказаться. «Но с другой стороны…» – продолжала рассуждать Катя, —«Дома у меня есть ещё одна куртка. И кроссовки – новые. А у этой девочки нет ничего…»