Милана Панова – Ведьма из Сызрани. Ведьма в декрете (страница 2)

И заплакала.

Тихо. Без звука. Слёзы просто потекли — сами, как вода из крана, который забыли закрыть.

Гусев с портфелем уставился на неё. Девушка в спортивном костюме перестала плакать — от удивления. Тётя Шура охнула. Курица на печке закудахтала.

Модест медленно подошёл. Сел перед ней. Посмотрел.

— Васёна, — сказал он тихо.

Василиса не ответила. Плакала.

Модест посмотрел на неё ещё секунду. Потом развернулся. Вспрыгнул на стол — тяжело, с глухим «бум». Сел посреди стола. Выпрямился. Обвил хвостом лапы. Посмотрел на клиентов. Жёлтыми глазами. Строго. Как директор школы на линейке.

— Так, — сказал он.

Клиенты, разумеется, услышали «мяу». Но почему-то — все трое — выпрямились.

— Приём, — сказал Модест, — с сегодняшнего дня веду я.

— Модест, — сказала Василиса сквозь слёзы. — Тебя же никто не понимает. Ты кот. Они слышат «мяу».

— Значит, нужен переводчик, — сказал Модест. — Фрол!

— А? — донеслось из-за печки.

— Ты по четвергам кого ждёшь?

Фрол Евсеич помолчал.

— Ерёму, — сказал он.

— Сегодня какой день?

— Четверг.

Модест посмотрел на часы. На стене. Бабушкины. С кукушкой, которая с Касьянова дня снова куковала.

Половина восьмого.

Калитка за окном пропела. Длинно. С выражением. С лёгкой табачной хрипотцой.

— Вот, — сказал Модест. — Переводчик пришёл.

Глава 2. Приёмные часы

Еремей Касьянович выслушал Модеста молча. Стоя на пороге кухни. В сюртуке, в котелке, с тростью. С пирогом под мышкой — Пелагея Саввишна в Сенгилее испекла для крестника, с яблоками. С холщовой сумкой, в которой, как выяснилось потом, лежали три пачки «Герцеговины Флор», две погремушки из бересты (сам сделал, на маяке, по вечерам) и толстая тетрадь в клеёнчатой обложке, на которой было написано: «Алёша. Наблюдения».

— Переводчиком, — повторил Еремей, когда Модест закончил.

— Переводчиком, — сказал Модест. — И приёмщиком. Люди приходят. Ты с ними говоришь. Записываешь, что хотят. Мне рассказываешь. Я смотрю нитки. Говорю, что делать. Ты им передаёшь. — Кот помолчал. — По смыслу. Не буквально.

Еремей Касьянович медленно снял котелок. Положил на лавку. Посмотрел на Василису. Она сидела в луже смеси, с Алёшей на руках, с мокрым лицом.

— Голубушка, — сказал он тихо. — Вы спите хоть иногда?

— Иногда, — сказала Василиса.

— Это не ответ, — сказал Еремей. Он взял у неё Алёшу. Осторожно. Как фарфоровую чашку. Алёша посмотрел на крёстного. Узнал. Чихнул — с присвистом. Свечка на столе вспыхнула. Еремей не моргнул. — Ложитесь. В бабушкину комнату. Я посижу. С клиентами разберёмся. С Модестом.

— Еремей Касьянович, я не могу, у меня…

— Можете, — сказал Еремей. — По договору. Пункт седьмой. «Только по смыслу. По желанию. По совести». — Он улыбнулся. — Вы сейчас хотите спать, голубушка. Это ваше желание. Я его исполняю. По совести.

Василиса посмотрела на него. Потом на Модеста. Потом на Фрола Евсеича, который высунулся из-за печки.

— Иди, девка, — сказал домовой. — Поспи. Мы тут.

Василиса пошла.

Она спала одиннадцать часов.

Подряд. Без пробуждений. Как убитая. Ей ничего не снилось.

Когда она проснулась — было темно. За окном горели фонари на Верхне-Кирпичной. В доме было тихо. Подозрительно тихо.

Она выскочила на кухню. В халате. Босиком.

На кухне горел свет. Пахло пирогом с яблоками и табаком.

Гаша и Алёша спали. Оба. Одновременно. В двухместной колыбели у печки. Гаша — раскинув руки, с Модестовым хвостом в кулаке. Модест лежал рядом, свернувшись вокруг колыбели, и тоже спал. Алёша — на боку, с берестяной погремушкой во рту. Черепашка Кася сидела у него на подушке. Неподвижно. Как часовой.

За столом сидели Еремей Касьянович и Фрол Евсеич. Пили чай. Играли в дурака. Фрол Евсеич жульничал. Еремей делал вид, что не замечает.

На столе лежал Гроссбух. Открытый. Поверх него — листок бумаги. Исписанный бархатным, старомодным, каллиграфическим почерком, с завитушками.

— Проснулись, голубушка, — сказал Еремей, не оборачиваясь. — Чаю?

— Сколько… Который час?

— Без четверти девять, — сказал Еремей. — Вечера. Они спят с семи. Я их выкупал. Покормил. Спел. Модест помог. — Он кивнул на кота. — Они Модеста слушаются, когда он поёт. Тихо так. Без слов. Ту самую. Агафьину.

Василиса села на лавку.

— А клиенты?

— Разобрались, — сказал Еремей. И протянул ей листок.

Василиса прочитала.

«Приём. Четверг. 14 сентября.

1. Тётя Шура (с курицей). Коза не доит. Модест посмотрел нитки. Сказал: коза ревнует. Тётя Шура новую козу купила. Молодую. Зорькину дочку — от тёти Нюры. Старая обиделась. Совет: старой козе — первой еду давать. И гладить. И говорить, что она лучшая. Тётя Шура ушла. Курицу оставила. Курица снесла яйцо в Фролов валенок. Фрол недоволен.

2. Гусев (НПЗ, снабжение). Считает, что на него навели порчу. Модест посмотрел. Порчи нет. Есть совесть. Нечистая. Гусев на прошлой неделе подписал акт приёмки на трубы, которых не было. Нитка от совести — натянута, перекручена, вот всё и валится. Совет: пойти к генеральному и признаться. Гусев побледнел. Сказал, что подумает. Ушёл. Банку мёда оставил. Мёд хороший.

3. Девушка (Даша, 18 лет). Плакала. Модест посмотрел. Беременна. Восемь недель. Парень бросил. Мать выгонит. Боится. Модест сказал… — тут почерк Еремея на секунду дрогнул, — …Модест сказал: пусть приходит каждый четверг. Чаю попить. Посидеть. На детей посмотреть. Пусть знает, что не одна. Я передал. По смыслу. Она поплакала ещё. Потом подержала Алёшу на руках. Он на неё чихнул. Свечка вспыхнула. Она засмеялась. Ушла. Обещала прийти в четверг.

Итого: три клиента. Две банки (мёд, огурцы). Одна курица. Одно яйцо (в валенке). Е. К.»

Василиса читала. Перечитывала.

— Это… — Она подняла глаза. — Это вы так приём ведёте?

— Модест ведёт, — сказал Еремей. — Я только перевожу. И записываю. — Он помолчал. — По смыслу.

Модест на полу у колыбели приоткрыл один глаз.

— Он плохо переводит, — сказал кот сонно. — Добавляет от себя.

— Я по смыслу, — сказал Еремей.

— Ты Гусеву сказал «признайтесь, голубчик, а то вас совесть съест, как моль шубу». Я этого не говорил.

— Ты сказал «пусть признается». А я добавил образ. Для убедительности.

— Это не по смыслу. Это литература.

— Это по совести, — сказал Еремей. — Литература — она тоже по совести бывает.