Милана Панова – Свекровь — Баба Яга (страница 4)

— Считаю.

— Что считаешь?

— Всё. Сколько муки, сколько дрожжей, сколько соли. Сколько испекли, сколько продали. Себестоимость. Наценку. Списание. Налоги.

— Налоги, — повторила Ядвига Карповна с таким отвращением, будто Маша сказала «тараканы». — Ишь ты. — Она помолчала. Выпустила дым. — Ну что ж, счётчица. Хлеба, говоришь, испечь не умеешь?

— Не умею.

— А моему сыну что жрать будешь давать? Покупное?

— Ну… да. В «Ярославне». У нас хороший хлеб. «Дарницкий». И «Бородинский».

Иван, сидевший рядом, тихо застонал и закрыл лицо руками.

Ядвига Карповна медленно положила папиросу на край блюдечка. Медленно встала. Подошла к печке. Открыла заслонку. Там, в тёмном жерле, багрово тлели угли.

— Значит, так, — сказала она, не оборачиваясь. — Порядок такой. Кто в мой дом невестой входит — тот три испытания проходит. Так моя мать заведено, и бабка, и прабабка. И я не отступлю. Не пройдёшь — езжай назад в свой Ярославль, считай свои налоги. Пройдёшь — ну… — Она обернулась. Чёрные глаза блеснули. — Тогда поглядим.

— Мам! — сказал Иван. — Какие испытания? Двадцать первый век!

— А у меня, сынок, — отрезала Ядвига Карповна, — четырнадцатый. В душе. Цыц.

Иван цыкнул.

— Испытание первое, — сказала Ядвига Карповна, глядя Маше прямо в глаза. — К утру испечёшь хлеб. Каравай. Такой, чтобы я его съела и не плюнула. Мука — в кладовке. Печь — вот она. Дрова — в сенях. Вода — в колодце. Помогать никому нельзя. — Она посмотрела на сына. — Тебе в особенности. Ты ко мне в баню пойдёшь, на всю ночь. Попаришься, отдохнёшь с дороги. А то бледный, как поганка.

— Мам!

— Цыц, сказала.

Маша сидела за столом и смотрела на печь. Огромную, белёную, древнюю. С тёмным жерлом, где тлели угли. Она никогда в жизни не топила печь. Она никогда в жизни не месила тесто. Она даже не знала, с какой стороны к нему подходить.

— А если не испеку? — спросила она тихо.

Ядвига Карповна улыбнулась. Улыбка вышла жутковатая — зубы у неё были крепкие, жёлтые и, как Маше показалось, чуть острее, чем положено.

— А если не испечёшь, — сказала она ласково, — то я тебя, девка, сама в печь посажу. На лопату — и туда. Румяную. С корочкой.

Тишина.

— Шучу, — сказала Ядвига Карповна. — Пока что.

К одиннадцати вечера Маша поняла, что не справится.

Она была одна. Иван, бледный и несчастный, ушёл с матерью в баню. Перед уходом он успел шепнуть Маше: «Маш, прости. Я не знал, что она это устроит. Если хочешь, утром уедем». Ядвига Карповна вытолкала его за дверь помелом.

Кот Баюн спал на печке и храпел. Иногда сквозь храп бормотал: «И пекла девица хлеб… и пекла… и не испекла… и посадили её в печь…» Маша кидала в него калошей, как Ядвига Карповна. Попадала через раз.

Кладовка оказалась огромной — больше, чем горница. Мешки муки, ржаной и пшеничной. Бочки с квашеной капустой. Банки с вареньем. Связки сушёных грибов. Мешочки с травами. Горшки, крынки, кадушки. На одной кадушке было написано мелом: «Опара. Не трогать. 1783».

Маша нашла муку. Нашла соль. Нашла воду — в ведре у печки. Не нашла дрожжей. Ни сухих, ни прессованных. Ни «Саф-Момента», ни «Пакмаи». Ничего.

— Как же она печёт без дрожжей? — спросила она вслух.

— На закваске, — сказал Баюн сквозь сон. — На живой. Ей двести лет. Она в кадушке. «Не трогать».

— А если я её трону?

— Тогда она тебя тронет, — сонно сообщил кот. — Она злая. Старая. Кусается.

Маша подошла к кадушке. Осторожно приподняла крышку. Внутри было что-то серое, пузыристое, живое. Оно пахло кислым, хлебным, древним. И дышало. Буквально — поднималось и опускалось, как грудь спящего человека.

Маша опустила крышку.

Она достала телефон. Связи не было. Но был скачанный заранее — на всякий случай, как все бухгалтеры, она всё делала на всякий случай — PDF «Технологические карты хлебобулочных изделий сети пекарен "Ярославна"». Двести страниц. Сорок два вида выпечки. Рецептура, граммовка, температура, время расстойки, время выпечки.

Маша открыла файл. Нашла «Хлеб ржано-пшеничный подовый». Прочитала. Технологическая карта требовала тестомесильную машину, расстойный шкаф с температурой тридцать два градуса и влажностью восемьдесят процентов и ротационную печь «Восход».

У неё была кадушка с двухсотлетней кусачей закваской и печь, которую топили, наверное, ещё при Иване Грозном.

Маша села на лавку. Посмотрела на печь. На мешки с мукой. На кота. На тёмное окно, за которым шумел лес.

И заплакала.

Тихо. Без всхлипов. Слёзы просто текли сами, как вода из крана. Она плакала от усталости, от страха, от того, что всё это слишком — изба на ногах, кот-сказочник, свекровь с костяной ногой, — и от того, что она любит Ивана, а значит, ей придётся как-то с этим всем жить. И от того, что она не умеет печь хлеб. Никогда не умела. Мама не учила — мама работала в две смены. Бабушка учила, давно, в детстве, — но Маша тогда была маленькая и не слушала.

Бабушка.

Маша вдруг вспомнила.

Бабушка Нюра. Мамина мама. Из Пошехонья — маленького городка на краю Рыбинского водохранилища. Умерла, когда Маше было двенадцать. Маша почти её не помнила — только руки, тёплые, пахнущие мукой и тмином, и голос, тихий, напевный, окающий. Бабушка пекла пироги, вязала носки и рассказывала сказки. Про Василису Прекрасную. Про то, как злая мачеха отправила Василису к Бабе Яге за огнём, а Баба Яга задала ей работу, невыполнимую, а Василисе помогла куколка. Маленькая куколка, которую ей дала мама перед смертью. Куколка, которую надо было кормить и которой надо было рассказывать свою беду.

Перед смертью бабушка Нюра дала Маше куколку. Тряпичную, маленькую, без лица, в цветастом платочке и красном сарафанчике. Сказала: «Держи, Машенька. Береги. Будет тебе тяжело — покорми её и расскажи. Она поможет». Маша тогда не поняла. Решила, что это игрушка. Но берегла. Носила с собой — сначала в школьном рюкзаке, потом в студенческой сумке, потом в офисной. Как талисман. Как память. Куколка жила во внутреннем кармане её сумки уже пятнадцать лет. Маша её почти не замечала.

Она бросилась к сумке. Расстегнула внутренний карман.

Куколка была там. Маленькая, потрёпанная, выцветшая. Без лица. В платочке и сарафанчике.

Маша положила её на стол. Посмотрела. Чувствуя себя полной идиоткой, отломила кусочек хлеба от того, что остался с ужина, и положила перед куколкой. Налила в напёрсток — нашла его в Ядвигиной шкатулке на подоконнике — немного молока.

— Куколка, — сказала она шёпотом. — На, покушай. Да моего горя послушай.

Она не знала, откуда взялись эти слова. Они пришли сами. Бабушкиным голосом, окающим, напевным.

Ничего не произошло.

Куколка лежала на столе. Хлеб лежал перед ней. Молоко в напёрстке не шевелилось.

Маша закрыла лицо руками.

— Ну и чего ревёшь?

Маша подняла голову.

Куколка сидела. Сидела на столе, свесив тряпичные ножки, и держала в маленьких тряпичных ручках кусочек хлеба. Лица у неё по-прежнему не было — только гладкая ткань. Но Маша откуда-то знала, что куколка на неё смотрит. И что смотрит неодобрительно.

— Пятнадцать лет, — сказала куколка. Голос у неё был тоненький, но очень сердитый, как у старой учительницы. — Пятнадцать лет в сумке! Ни разу не покормила! Ни разу! Я там с твоими чеками жила! С помадой! С зарядкой от телефона! Ты знаешь, как зарядка пахнет? Пластмассой! Пятнадцать лет пластмассой нюхать!

— Простите, — пролепетала Маша.

— «Простите», — передразнила куколка, откусывая хлеб. — Хлеб-то, кстати, хороший. Ядвигин. Узнаю. На закваске, что ещё её бабка ставила. — Она отхлебнула молока из напёрстка. — Ну? Рассказывай. Чего у тебя?

Маша рассказала. Про Ивана. Про предложение. Про избу на ногах. Про свекровь. Про хлеб, который надо испечь к утру.

Куколка слушала, жуя хлеб.

— Ядвига, — сказала она, когда Маша закончила. — Ну конечно. Кто ж ещё. Она этот номер с хлебом ещё при Василисе выкидывала. При Прекрасной. — Куколка фыркнула. — Я тогда тоже помогала. Мать Василисы меня делала. Потом я к бабке твоей попала. Потом к тебе. Мы, куколки, по женской линии передаёмся. Вот так.

— Вы… помогали Василисе Прекрасной? Той самой?

— А то. — Куколка допила молоко. — Глупая была девка, кстати. Красивая, но глупая. Ты хоть считать умеешь. Это уже лучше. — Она спрыгнула со стола на лавку, с лавки на пол и деловито пошла к кладовке, переваливаясь на тряпичных ножках. — Ну, пошли. Чего сидишь? До утра шесть часов. Опару ставить надо. Закваску будить.

— Она кусается, — сказал Маша. — Кот говорит.

— Кот твой брешет, — сказала куколка. — Не кусается. Она просто старая и обидчивая. Её Ядвига двести лет одна кормит. Чужих не любит. Ты её погладь сначала. Скажи ласковое. Она подобреет.

Маша открыла кадушку. Серое, пузыристое, живое тесто вздохнуло ей навстречу.