Милана Панова – Свекровь — Баба Яга (страница 5)
— Здравствуйте, — сказала Маша закваске. Чувствуя себя совершенно безумной. — Вы очень… очень красивая закваска. Пахнете замечательно. Можно, я у вас немножко возьму? Пожалуйста. Мне очень надо.
Закваска замерла. Потом медленно, как будто раздумывая, выпустила большой пузырь. Пузырь лопнул с тихим «пфф».
— Разрешила, — сказала куколка. — Бери ложкой. Деревянной. Железом не смей, обидится.
Следующие шесть часов Маша не забудет никогда.
Куколка сидела на краю стола и командовала. Как прораб на стройке. Как старшая медсестра в операционной. Как Галина Петровна, только маленькая и без лица.
— Муку сей! Через сито! Сито — на гвозде, у печки! Не так! Сверху! Встряхивай! Ровнее!
— Воду грей! Не горячую! Тёплую! Как парное молоко! Локтем проверь! Локтем, я сказала, не пальцем!
— Соль клади! Щепоть! Нет, не такую! Бабью щепоть, тремя пальцами! У тебя пальцы как у воробья, клади две!
— Меси! Меси, говорю! Не ладошкой — кулаком! Вот так! Сильнее! Ты что, тесто гладишь? Ты его меси! Оно должно чувствовать, что ты главная!
Маша месила. Час. Руки болели. Плечи горели. Тесто прилипало к пальцам, к столу, к локтям, к волосам.
— Пой, — велела куколка.
— Что?
— Пой, говорю. Тесто любит, когда поют. Бабка твоя пела. Ядвига поёт. Все поют.
— Я не умею петь.
— А хлеб печь умеешь? — ехидно спросила куколка. — Пой давай.
Маша запела. Первое, что пришло в голову. «Ой, то не вечер, то не вечер». Её мама всегда пела это на кухне, когда готовила. Маша пела плохо, фальшиво, сбиваясь, но пела. И тесто — она это почувствовала — вдруг стало мягче. Послушнее. Перестало прилипать. Стало гладким, упругим, тёплым, живым.
— Во, — одобрила куколка. — Пошло дело.
Потом тесто подходило. Два часа. Маша сидела рядом с кадушкой и смотрела, как оно дышит, поднимается, растёт. Куколка дремала у неё на коленях. Кот Баюн храпел на печке и бормотал сквозь сон: «И месила девица… и пела девица… и поднялось тесто…» — и Маша поняла, что впервые он рассказывает сказку, в которой с девицей всё хорошо.
Потом была печь.
Это было самое страшное. Маша растопила её с пятого раза — дрова не разгорались, дым шёл в избу, Маша кашляла, плакала от дыма и ругалась шёпотом словами, которых не знала, что знает. Куколка сказала: «Заслонку открой, дурёха. Тяга нужна». Маша открыла. Дрова вспыхнули.
Потом надо было ждать, пока прогорит. Потом выгрести угли. Потом проверить жар — куколка велела бросить на под щепотку муки, и если мука потемнеет, но не сгорит, — значит, пора.
Мука потемнела. Не сгорела.
Маша посадила каравай на деревянную лопату — огромную, тяжёлую, с отполированной до блеска рукоятью, похожей на рукоять Ядвигиного помела, — и задвинула в печь.
Закрыла заслонку.
Села на пол перед печью. Обняла колени. Куколка села рядом.
— Теперь что? — спросила Маша.
— Теперь ждать, — сказала куколка. — И молиться. Кто как умеет.
Было четыре часа утра. За окном светало — в июне на Вологодчине почти не темнеет, белые ночи. Где-то в лесу запела птица. Изба тихонько переступила с ноги на ногу, и Маша почему-то подумала, что та тоже волнуется.
В шесть утра дверь избы распахнулась.
На пороге стояла Ядвига Карповна — красная, распаренная, с мокрыми волосами, выбившимися из-под платка, в банном халате поверх юбки. За ней — Иван, бледный, невыспавшийся, с перепуганными глазами.
Ядвига Карповна вошла. Принюхалась. Длинный крючковатый нос дрогнул.
Изба пахла хлебом.
Маша встала с пола. Руки у неё дрожали. Лицо было перемазано сажей и мукой, волосы — в тесте, под ногтями — тесто, на локтях — тесто. Она молча открыла заслонку. Взяла лопату. Вытащила каравай.
Он был кривой. Немного подгорел с одного бока. Немного не поднялся с другого. На корке была трещина, похожая на молнию. Но он был румяный, круглый, тяжёлый, горячий. И пах так, что у Ивана заурчало в животе.
Маша положила каравай на стол. На льняную скатерть.
Ядвига Карповна подошла. Посмотрела на каравай. Постучала по корке костяшкой пальца — звук был глухой, правильный. Понюхала. Взяла нож. Отрезала горбушку.
Положила в рот.
Жевала долго. Медленно. С закрытыми глазами.
Иван не дышал. Маша не дышала. Кот Баюн на печке приоткрыл один глаз. Куколка, спрятанная в Машином кармане, замерла.
Ядвига Карповна проглотила. Открыла глаза.
— Пересолила, — сказала она.
Машино сердце упало куда-то в пятки.
— И с одного бока подгорело, — продолжала свекровь. — И мякиш сыроват. И форма — как у коровьей лепёшки. — Она отрезала ещё кусок. Положила в рот. Пожевала. — И закваску мою трогала, поди. Без спросу.
— Я спросила, — пролепетала Маша. — Она разрешила.
Ядвига Карповна замерла с куском хлеба во рту.
— Разрешила? — переспросила она медленно. — Моя закваска? Тебе? Чужой?
— Пузырь выпустила. Это… это значит «да». Мне сказали.
Ядвига Карповна долго смотрела на неё. Потом прожевала хлеб. Отрезала третий кусок. Намазала его вологодским маслом — тем, что Маша привезла. Посолила. Съела.
— Не плюнула, — сказала она наконец. Сухо, коротко, как выносят приговор. — Первое испытание — засчитано.
И, не глядя ни на кого, взяла каравай целиком, прижала к груди, как младенца, и ушла с ним в ту самую третью дверь, про которую говорила «туда не ходи».
Иван бросился к Маше. Обнял. Прямо так — в муке, в саже, в тесте.
— Маша, — шептал он. — Маша, ты… как? Как ты это сделала? Ты же не умеешь…
— Не умею, — сказала Маша ему в плечо. — Мне помогли.
— Кто?
Маша вытащила из кармана куколку. Куколка сидела у неё на ладони и, кажется, смотрела на Ивана. Без лица.
— Бабушкина, — сказала Маша. — Из Пошехонья.
Иван посмотрел на куколку. Потом на Машу. Потом снова на куколку.
— Мама, — сказал он слабым голосом, — была не против, что тебе помогали?
— Мама сказала — «помогать никому нельзя», — ответила куколка тоненьким голосом. — Никому. Это значит — людям. А я не человек. Я куколка. В правилах лазейка. Ядвига её сама знает. Сама так когда-то Василису пропустила.
Иван открыл рот. Закрыл.
С печки донёсся сонный голос Баюна:
— И испекла девица хлеб… И съела его Баба Яга… И не плюнула… И сказала… — Кот зевнул во всю пасть. — Ой, а дальше я ещё не придумал. Дальше вы сами.
А из-за третьей двери, той самой, про которую «туда не ходи», доносился странный звук. Маша прислушалась.
Ядвига Карповна ела хлеб. И, кажется, плакала.