Милана Панова – Свекровь — Баба Яга (страница 6)

Отпуск Маша взяла на две недели. Сама. В понедельник утром, стоя на крыльце избы на куриных ногах с телефоном, поднятым над головой, потому что связь ловилась только там, и то через раз.

— Маша, у нас квартальный отчёт! — кричал в трубку генеральный директор «Ярославны» Олег Борисович. — Изюм не сходится! Тридцать килограммов!

— Пересортица с курагой, — сказала Маша. — Накладная от двенадцатого мая. Поставщик перепутал позиции. Я им уже письмо написала. Олег Борисович, мне нужно две недели. По семейным обстоятельствам.

— Каким ещё обстоятельствам?

Маша посмотрела во двор. Там Ядвига Карповна, стоя посреди огорода, громко ругала грядку с капустой за то, что та «опять лентяйничает». Капуста, кажется, слушала.

— Знакомлюсь со свекровью, — сказала Маша.

Олег Борисович помолчал.

— Две недели, — сказал он с внезапным сочувствием. — Держись, Соколова.

Иван тоже работал удалённо. Он разложил ноутбук на столе в горнице, подключил его к какой-то странной штуке — то ли модему, то ли антенне, сделанной, как он объяснил, из старой кастрюли, медной проволоки и ветки рябины, — и уверял, что так ловит интернет «лучше, чем в Москве». Маша не спрашивала, как. Она уже перестала спрашивать «как» примерно к обеду первого дня.

После хлеба Ядвига Карповна вела себя странно. Не грубила. Но и не хвалила. Ходила вокруг Маши кругами, как кошка вокруг незнакомой коробки, — присматривалась, принюхивалась. Иногда останавливалась и подолгу смотрела на неё. Потом хмыкала и уходила.

Утром она поставила перед Машей тарелку с блинами. Молча.

Блины были с припёком — с луком и яйцом. Тонкие, кружевные, золотые. Маша съела восемь штук.

— Сама ты такие не напечёшь, — сказала Ядвига Карповна, глядя, как она ест. — Не умеешь.

— Не умею, — согласилась Маша. — Научите?

Ядвига Карповна замерла. Посмотрела на неё. Потом отвернулась к печке и сказала, не оборачиваясь:

— Посмотрим.

Это было уже больше, чем «нет».

Во вторник Маша познакомилась с соседями.

Кривая Сосна, как выяснилось, была не одной избой посреди леса. Это была деревня. Маленькая, на семь дворов, раскиданных по лесу так, что от одного до другого надо было идти минут по пятнадцать по тропинкам между ёлками. С людьми эту деревню Маша не спутала бы ни за что.

Первой пришла почтальонша.

Она появилась на пороге утром, с огромной сумкой через плечо, в форменной куртке «Почты России», с которой свисали нитки и клочья мха, и в резиновых сапогах. Худая, длинная, с острым носом, с зеленоватыми волосами, собранными в неаккуратный пучок, из которого торчала сухая травинка, с глазами чуть навыкате, как у лягушки. Кожа у неё была бледная, с зеленоватым отливом. И от неё пахло болотом.

— Корреспонденция! — объявила она тонким скрипучим голосом. — Ядвиге Карповне! Пенсия, газета «Красный Север», квитанция за свет и посылка с «Озона»!

— С «Озона»? — переспросила Маша.

— С «Озона», — подтвердила почтальонша. — Ядвига Карповна у нас продвинутая. Заказывает. Я ей ношу из Вологды. — Она понизила голос. — В прошлый раз заказала очки для ступы. С подогревом. Летать зимой, говорит, глаза слезятся.

— Зоя! — крикнула Ядвига Карповна из огорода. — Не болтай! Неси сюда!

— Несу, несу! — Почтальонша сунула Маше газету и квитанцию, а посылку — небольшую, в фирменной синей упаковке — прижала к груди. Потом посмотрела на Машу внимательнее. Глаза у неё моргнули — и Маша увидела, что моргают они не вверх-вниз, а как будто сбоку, прозрачной плёнкой. — А ты, значит, невеста? Ванькина? Наслышана, наслышана. Весь лес говорит. Хлеб испекла!

— Испекла, — сказала Маша.

— И Ядвига не плюнула?

— Не плюнула.

Зоя-почтальонша восхищённо присвистнула. Свист был похож на кваканье.

— Ну ты даёшь! — сказала она. — Она до тебя никого не пропускала. Ваньку уж три раза женить пытались. Одну — из Череповца, дочку металлурга. Та на первом испытании сбежала. Вторую — из Вологды, аспирантку. Та на втором сбежала. А третья — это Леська. Ну, ты знаешь.

— Не знаю, — сказала Маша. — Кто такая Леська?

Зоя открыла рот. Потом закрыла. Посмотрела на огород, где Ядвига Карповна ругала капусту. Потом снова на Машу.

— Ой, — сказала она. — Ой, я, кажется, лишнего наболтала. Я кикимора, нам положено болтать, но не столько же… Ты Ваньку спроси. Ладно? Я пошла. У меня ещё Аристарху Лукичу журнал «Охота и рыбалка» и Кощею — пенсия. Кощей за пенсию, если опоздаешь хоть на час, неустойку требует. В золоте.

И почтальонша-кикимора убежала, шлёпая резиновыми сапогами по тропинке. Маша смотрела ей вслед. От того места, где она стояла, на траве остались мокрые следы. С ряской.

Иван на вопрос про Леську покраснел, побледнел, снова покраснел, снял очки, протёр их, надел и сказал:

— Маш. Это было давно. Это… это не считается.

— Что не считается?

— Мы были детьми. Нас мама и её отец сговорили. Когда мне было пять, а ей четыре. Это у нас… ну, традиция такая была. Мама с водяным договорились. Он хозяин Кубенского озера. Леська — его дочка.

— Водяной, — повторила Маша. — Леська — дочка водяного. Русалка.

— Русалка, — подтвердил Иван несчастным голосом. — Маш, я с ней не встречался. Никогда. Ну, то есть, мы дружили в детстве. Купались вместе. Она меня плавать учила. Потом я в Вологду уехал учиться, потом в Ярославль. Она здесь осталась. Мы даже не переписывались толком. А потом, года три назад, мама сказала: пора, мол, Ванька, Леська созрела, водяной ждёт. А я сказал — нет. Я её не люблю. Я… — Он сглотнул. — Мама на меня тогда месяц не разговаривала. А водяной обиделся и разлил озеро. Три деревни затопило. В новостях было: «Аномальный подъём воды в Кубенском озере». Это он.

— А Леська?

Иван помолчал.

— Леська, — сказал он, — ничего не сказала. Совсем ничего. Ушла в озеро и три года не выходила. — Он посмотрел на Машу. — Маш, честно. Я её не люблю. Я тебя люблю. Я поэтому и не привозил тебя сюда полтора года. Боялся.

— Чего?

— Что Леська узнает.

Маша хотела спросить «и что будет, если узнает?», но не успела. Потому что в этот момент в дверь постучали.

Стук был мокрый. Шлёп, шлёп, шлёп. Как будто кто-то стучал мокрой ладонью.

Ядвига Карповна, сидевшая у окна с папиросой, вскинула голову. Принюхалась. И вдруг — Маша этого никак не ожидала — расплылась в улыбке. Широкой, искренней, почти нежной.

— Леська! — сказала она. — Ну наконец-то! Три года не заходила!

И пошла открывать.

На пороге стояла девушка.

Маша потом пыталась описать её Галине Петровне по телефону и не смогла. Просто сказала: «Мам, она красивая. Очень. Как с обложки». Галина Петровна ответила: «Ну и что? Ты тоже красивая. Ты умная к тому же». Но это было потом.

А сейчас на пороге стояла девушка, от которой невозможно было отвести глаз.

Высокая, тонкая, гибкая. В лёгком летнем платье бледно-зелёного цвета, которое струилось вокруг неё, как вода. Босиком. Волосы — длинные, до самых колен, светлые, с зеленоватым отливом, мокрые. Они всегда были мокрые — это Маша поняла потом. С кончиков волос капало на крыльцо. Кожа — бледная, почти прозрачная, с перламутровым отливом. Губы — розовые. А глаза — огромные, серо-зелёные, как Кубенское озеро в пасмурный день. Бездонные.

В руках девушка держала пирог. Рыбник. Румяный, огромный, на деревянной доске.

— Ядвига Карповна, — сказала она. Голос был тихий, переливчатый, как журчание ручья. — Здравствуйте. Я пирог принесла. С налимом. Как вы любите.

— Лесенька! — Ядвига Карповна обняла её. Прямо так, мокрую. — Заходи, заходи, золотко! Что ж ты три года-то… Ох, ну да ладно. Заходи!

Леся вошла. И посмотрела на Ивана.

Иван встал. Очки у него медленно сползли на кончик носа.

— Привет, Ваня, — сказала Леся.

— Привет, Лесь, — сказал Иван.

Тишина.

Потом Леся повернула голову и посмотрела на Машу. Долго. Внимательно. Бездонными серо-зелёными глазами. В них не было злобы. Не было ненависти. Было что-то другое — холодное, глубокое, неподвижное. Как вода подо льдом.

— А это, значит, она, — сказала Леся. — Ярославская.