Милана Панова – Свекровь — Баба Яга (страница 3)

Маша сидела в машине и смотрела на избу. Изба переминалась с ноги на ногу. Из трубы шёл дымок.

— Вань, — сказала Маша очень тихо. — У дома ноги.

— Да, — сказал Иван.

— Куриные.

— Да.

— Вань. Твоя мама — Баба Яга?

Иван снял очки. Протёр их. Надел.

— Она не любит, когда её так называют, — сказал он. — Особенно чужие. Зови её Ядвига Карповна. Пожалуйста.

Маша открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

И тут, из-за избы, раздался голос. Громкий, скрипучий, хрипловатый, с сильным вологодским оканьем, — голос, от которого с черёмухи вспорхнули все птицы разом:

— Избушка, избушка! Повернись к лесу задом, ко мне передом! Сын приехал! Невесту привёз! Худосочную! Городскую!

Изба вздрогнула. Скрипнула. Переступила с ноги на ногу — тяжело, неуклюже, как курица на льду. И медленно, с грохотом, со скрипом брёвен, с треском половиц внутри, — повернулась.

К ним передом.

На крыльце стояла старуха.

Она была невысокая, сухая, жилистая. В длинной тёмной юбке, в вязаной кофте поверх цветастой блузки, в повязанном по-деревенски платке. Нос — длинный, крючковатый, с бородавкой на кончике. Подбородок — острый, выдающийся вперёд. Глаза — маленькие, чёрные, блестящие, как две ягоды черники. Во рту — папироса «Беломорканал». В руке — помело. Старое, растрёпанное, с отполированной до блеска рукоятью.

Одна нога у старухи была обычная, в шерстяном носке и калоше. А другая…

Другая была костяная. Белая, гладкая, тонкая, от самого колена. Вместо ступни — что-то вроде копытца.

Старуха вынула изо рта папиросу. Выпустила дым. Посмотрела на Машу — сквозь лобовое стекло «Шкоды», сквозь двадцать метров двора, сквозь всё, — долгим, тяжёлым, оценивающим взглядом.

— Ну, — сказала она. — Показывай, Ванька. Что ты там себе нашёл.

Маша вышла из машины. Ноги у неё были ватные. В руках — пакет с вологодским маслом и коробка конфет «Коркунов». Она подошла к калитке. Калитка открылась сама — со скрипом, похожим на смешок.

Ядвига Карповна спустилась с крыльца. Костяная нога стучала по ступенькам — цок, цок, цок. Подошла. Остановилась в двух шагах. Обошла Машу кругом — медленно, как обходят лошадь на ярмарке. Ткнула её пальцем в плечо. Потом в бок. Потом заглянула ей в лицо снизу вверх.

— Худосочная, — вынесла она приговор. — Городская. Руки белые, мягкие. Работы не знают. Небось, и хлеба испечь не умеешь?

— Не умею, — честно сказала Маша.

Ядвига Карповна замерла. Подняла бровь. Похоже, такого ответа она не ждала.

— Не умеешь? — переспросила она. — Честно говоришь?

— Честно. Я бухгалтер. Я умею считать хлеб. Печь — нет.

Старуха смотрела на неё ещё секунду. Потом сунула папиросу обратно в рот и хмыкнула.

— Ну хоть не врёт, — сказала она через плечо сыну. — И то ладно. — Потом снова повернулась к Маше. — Я — Ядвига Карповна. Ванькина мать. В избу пошли. Чего встала? Масло-то, поди, растаяло уже. Вологодское?

— Вологодское. С завода.

— Ну-ну, — сказала Ядвига Карповна. И впервые в её чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Маленькое. С горошину. — Посмотрим, какое оно у вас, вологодское.

И пошла к избе, стуча костяной ногой.

Маша обернулась к Ивану. Тот стоял у машины с сумками в руках и смотрел на неё с таким выражением, будто ждал, что она сейчас сядет обратно в «Шкоду» и уедет в Ярославль. Одна. Навсегда.

— Ты как? — спросил он тихо.

Маша подумала. Посмотрела на избу на куриных ногах. На забор с кабачками. На старуху с помелом. На речку, черёмуху, лес.

— У тебя мама — Баба Яга, — сказала она.

— Да.

— А ты, значит…

— Наполовину, — сказал Иван. — Отец был человек. Геолог. — Он поставил сумки на траву и подошёл к ней. — Маш. Если ты сейчас уедешь, я пойму. Правда. Я бы сам уехал.

Маша смотрела на него. На его очки. На лохматые волосы. На руки, которые полтора года обнимали её каждый вечер. На кольцо у себя на пальце — с камушком цвета болотной травы.

И тут она поняла, откуда этот запах хвои. Полтора года хотела спросить. А это был не одеколон. Это был лес. Он в нём жил.

— Вань, — сказала она. — У меня мама — главная медсестра хирургии. Она в восемьдесят девятом году на спор зашила себе палец без наркоза. Я на неё всю жизнь смотрю. — Маша глубоко вдохнула. — Я не уеду.

Иван выдохнул так, будто держал воздух полтора года.

С крыльца донёсся скрипучий голос:

— Ну, долго вы там милуетесь? Щи стынут! Ванька, неси сумки! Девка, иди сюда! Посмотрим, что ты за хозяйка!

Глава 3. Испытание первое: хлеб за ночь

Внутри изба оказалась больше, чем снаружи.

Маша это заметила сразу, как переступила порог. Снаружи изба была маленькая — метров пять на пять, не больше. А внутри — горница, большая, светлая, с огромной русской печью в углу, с длинным столом под льняной скатертью, с лавками вдоль стен, с полатями под потолком. Из горницы вели три двери. Маша потом насчитала: одна — в кладовку, одна — в спальню, одна — неизвестно куда. Ядвига Карповна, когда Маша про неё спросила, сказала: «Туда не ходи». И больше ничего не объяснила.

Пол в избе слегка покачивался. Еле заметно, как палуба. Изба переминалась с ноги на ногу.

На печке спал кот.

Огромный, серый, полосатый, пушистый, с толстым хвостом, свисающим с края печи почти до пола. Он лежал на спине, раскинув лапы, и храпел. Когда Маша вошла, кот приоткрыл один глаз — жёлтый, сонный — и сказал низким, бархатным, ленивым голосом:

— Жила-была одна девица. Пришла она к Бабе Яге. А Баба Яга её…

— Баюн, цыц, — сказала Ядвига Карповна, не оборачиваясь. — Не начинай.

— …а Баба Яга её накормила, напоила, в баньке выпарила и спать уложила, — закончил кот, зевая. — И девица уснула. И спит до сих пор. И ты спи. Спи, девица. Спи…

Маша почувствовала, как у неё тяжелеют веки. Сладко, тепло, как в детстве, когда бабушка читала сказку. Она покачнулась.

Ядвига Карповна, не глядя, швырнула в кота калошей. Калоша попала точно в лоб.

— Мяу, — сказал кот обиженно и перевернулся на бок.

Маша проморгалась. Сонливость прошла.

— Кот Баюн, — пояснила Ядвига Карповна. — Сказочник. Кого заговорит — тот уснёт. Ты при нём не зевай. А то проспишь свадьбу.

— Он… разговаривает?

— А у вас в Ярославле коты не разговаривают? — Ядвига Карповна посмотрела на неё с искренним удивлением. — Ну и скучно вы живёте. Садись. Щи будешь?

Щи были невероятные. Маша не ела таких никогда в жизни. Кислые, наваристые, со свежей капустой и кислой, с мясом (Маша не стала спрашивать, каким), со сметаной, в которой стояла ложка. С чёрным хлебом — домашним, тёплым, с хрустящей коркой, пахнущим тмином и чем-то ещё, тёмным и сладким.

Ядвига Карповна смотрела, как Маша ест. Внимательно. Не мигая.

— Хлеб нравится? — спросила она.

— Очень, — честно сказала Маша. — Это лучший хлеб, какой я пробовала. А я, вообще-то, в пекарне работаю. У нас двенадцать точек.

— В пекарне работаешь, а печь не умеешь. — Ядвига Карповна затянулась «Беломором». — Чудно. Чего же ты там делаешь?