Милана Панова – Свекровь — Баба Яга (страница 1)
Милана Панова
Свекровь — Баба Яга
Глава 1. Предложение с подвохом
Иван сделал предложение на Стрелке, в том самом месте, где Которосль впадает в Волгу, а ярославские молодожёны каждые выходные фотографируются на фоне цветочной клумбы в виде медведя с секирой.
Был июнь, вечер, тепло. Над Волгой висело розовое закатное небо, по воде шёл теплоход «Николай Некрасов», на набережной играл саксофонист — плохо, но с чувством. Маша ела мороженое в вафельном стаканчике и думала о квартальном отчёте.
Она была бухгалтером. Не просто бухгалтером — старшим бухгалтером сети пекарен «Ярославна», двенадцать точек по городу, три цеха, сто сорок сотрудников. Каждый день Маша считала чужие булки: сколько испекли, сколько продали, сколько списали, сколько унесла домой уборщица тётя Валя (Маша знала и молчала, потому что у тёти Вали было трое внуков). Маша знала себестоимость ватрушки до копейки. Знала, сколько муки уходит на батон «Нарезной». Знала рецептуру сорока двух видов выпечки.
Сама она не умела испечь ничего. Вообще. Даже блины у неё получались комом — не первый, а все.
— Маш, — сказал Иван.
— М-м? — Маша лизнула мороженое и подумала, что в отчёте по цеху на Тутаева не сходится тридцать килограммов изюма.
— Маш, посмотри на меня.
Она посмотрела. И чуть не уронила мороженое.
Иван стоял на одном колене. Прямо на брусчатке. В джинсах и клетчатой рубашке, высокий, худой, лохматый, с вечно сползающими на кончик носа очками, — и протягивал ей коробочку. В коробочке было кольцо. Тоненькое, золотое, с маленьким камушком цвета болотной травы.
Вокруг уже собирались люди. Саксофонист, почуяв момент, переключился на «Love Me Tender». Какая-то бабушка с внуком остановилась и сказала: «Ой». Китайские туристы достали телефоны.
— Маша Соколова, — сказал Иван, и голос у него дрогнул. — Ты выйдешь за меня?
Маша смотрела на него, на кольцо, на Волгу за его спиной, и думала совсем не о том, о чём положено думать в такой момент. Она думала: «Тридцать килограммов изюма — это не воровство. Это ошибка в накладной. Пересортица с курагой». И только потом, с опозданием, как всегда, до неё дошло, что происходит.
— Да, — сказала она. — Ой. Да! Конечно, да!
Китайские туристы зааплодировали. Бабушка с внуком прослезилась. Саксофонист взял победную ноту и сфальшивил.
Иван надел ей кольцо — оно оказалось точно впору, хотя Маша никогда не говорила ему свой размер, — встал, отряхнул колено и обнял её. От него пахло, как всегда, кофе, нагретым ноутбуком и почему-то хвоей. Этот запах хвои Маша заметила ещё на первом свидании, полтора года назад, и всё время хотела спросить, что за одеколон. Но так и не спросила.
— Только есть одна вещь, — сказал Иван ей в макушку.
— Какая?
— Тебе надо познакомиться с моей мамой.
Маша отстранилась и посмотрела на него.
Полтора года. Полтора года они встречались, и за всё это время Иван ни разу не показал ей свою маму. Даже на фотографии. Говорил: «Она в деревне живёт. Под Вологдой. Она… своеобразная. Не любит фотографироваться». Звонил ей раз в неделю, по воскресеньям, уходил на балкон и разговаривал там полчаса, тихо, и Маша однажды случайно услышала, как он говорит в трубку: «Мам, ну хватит. Ну не ешь ты его, он же почтальон». Тогда она решила, что ослышалась.
— Конечно, — сказала Маша. — Давно пора. А когда?
— В субботу, — сказал Иван. — Поедем на выходные. Она нас ждёт.
— Отлично. Я ей что-нибудь испеку… то есть куплю. В «Ярославне». Торт «Медовик», он у нас хороший. Что она любит?
Иван как-то странно помолчал.
— Мясо, — сказал он наконец. — Она любит мясо. Но торт тоже возьми. Только не медовик. У неё с пчёлами… сложные отношения.
— Аллергия?
— Вроде того. Они ей в тысяча… в смысле, давно, один раз улей не отдали. С тех пор она их не любит.
Маша засмеялась. Иван тоже засмеялся, но как-то неубедительно.
— Вань, — сказала Маша. — А какая она? Твоя мама? Ты же никогда толком не рассказывал.
Иван снял очки, протёр их краем рубашки — он всегда так делал, когда нервничал, — и надел обратно.
— Она… строгая, — сказал он. — Очень. Ей сложно угодить. Она меня одна растила. Отец умер, когда мне было двадцать. Она… — Он замялся. — Маш, только ты не пугайся, ладно? Что бы ни увидела. Она хорошая. Правда. Просто она очень старой закалки.
— Насколько старой?
Иван посмотрел на Волгу. Потом на клумбу в виде медведя. Потом снова на Машу.
— Очень, — сказал он. — Очень старой.
Мама Маши, Галина Петровна Соколова, пятьдесят четыре года, главная медсестра хирургического отделения областной больницы имени Семашко, отреагировала на новость так, как реагировала на всё в своей жизни: сначала практично, потом эмоционально, потом снова практично.
— Наконец-то, — сказала она, разглядывая кольцо через очки. — Камень мелкий. Изумруд? Нет, не изумруд. Что это вообще за камень? Зелёный какой-то. Болотный.
— Мам!
— Я просто спрашиваю. — Галина Петровна отдала Маше руку обратно. — Поздравляю. Правда. Ваня хороший. Тихий, не пьёт, не курит, зарабатывает. Программист. Сейчас все программисты. — Она помолчала, и тут её лицо дрогнуло, глаза заблестели, и она быстро отвернулась к плите. — Доча. Ну надо же. Доча моя замуж выходит.
Маша обняла её со спины. Галина Петровна шмыгнула носом.
— Только вот что, — сказала она через минуту, снова практичная. — Ты его маму видела?
— В субботу поедем. Под Вологду.
— Под Вологду, — повторила Галина Петровна с тем же выражением, с каким говорила «под наркозом». — В деревню?
— В деревню.
— Название?
— Кривая Сосна.
— Это где вообще?
Маша нашла в телефоне карту. Долго искала. Деревни Кривая Сосна на карте не было. Был лес. Большой зелёный лес между Вологдой и Кубенским озером, без дорог, без деревень, без названий. Яндекс-карты показывали там сплошное зелёное пятно и одно слово мелким шрифтом: «урочище».
— Её нет на карте, — сказала Маша растерянно.
— Ну вот, — сказала Галина Петровна, как будто это всё объясняло. — Я так и знала. Значит, свекровь будет с характером. На карте нет — значит, никто туда не ездит. Никто не ездит — значит, с людьми не ладит. — Она развернулась от плиты и посмотрела на дочь с той профессиональной жалостью, с какой смотрела на пациентов перед операцией. — Ты, Маш, главное, держись. И не спорь с ней. Свекровь — это навсегда. Мужа можно поменять, а свекровь…
— Мам, я не собираюсь менять мужа!
— Это сейчас не собираешься. — Галина Петровна вытерла руки о полотенце. — Ладно. Что везти?
— Ваня сказал — торт. Только не медовик.
— Торт — это несерьёзно, — отрезала Галина Петровна. — В деревню торт не везут. В деревню везут то, чего там нет. Я тебе соберу.
И собрала. К пятнице в прихожей стояла сумка, в которой было: три банки домашних огурцов, банка лечо, палка сырокопчёной колбасы, коробка конфет «Коркунов», бутылка коньяка «Старейшина», пачка чая «Майский», упаковка влажных салфеток, пластырь, зелёнка, нашатырь, тонометр и почему-то клизма.
— Клизма зачем? — спросила Маша.
— В деревне всё бывает, — туманно сказала Галина Петровна.
В пятницу вечером, когда они с Иваном укладывали сумки в багажник его старенькой «Шкоды Октавии», Маша вдруг вспомнила.
— Вань. А как маму-то зовут? Ты ни разу не говорил.
Иван захлопнул багажник. Помолчал.
— Ядвига, — сказал он. — Ядвига Карповна.
— Красивое имя. Польское?
— Вроде того, — сказал Иван. — Она… она его сама выбрала. Давно. А вообще её все в округе зовут просто… — Он запнулся. — Ну, просто. Бабушкой. Ты её так не зови, ладно? Она этого не любит. Особенно от чужих.
— А фамилия у неё твоя? Ягина?