Милана Панова – Северные сумерки (страница 8)

— Слыхала, — сказала я. — Глеб говорил.

— Глеб, — повторила высокая со значением. Старухи переглянулись. — Корзун-то. Ну да. Он тебе много чего наговорит.

— А вы не верите, что волк?

Они снова переглянулись. Баба Нюра поджала губы.

— Волки у нас, дочка, собак не таскают, — сказала она. — Волки у нас тихие. Наших собак таскает другое. Только это не к ночи будь сказано, а утром — можно.

— Что — другое?

— А то, — сказала высокая. — Которое на озере.

Дверь магазина открылась. Продавщица — молодая, полная, в белом халате поверх свитера — выглянула, увидела очередь и сказала: «Заходим, бабоньки, хлеб привезли». Старухи потянулись внутрь. Я пошла за ними.

Внутри было тепло, пахло свежим хлебом, хозяйственным мылом и чем-то кислым — квашеной капустой из бочки у прилавка. Старухи выстроились у прилавка уже по-настоящему, в очередь, но разговаривать не перестали. Я поняла, что попала на что-то вроде заседания, и что меня, кажется, решили принять в слушатели.

— Ты на острове-то по ночам не бываешь? — спросила баба Нюра, не оборачиваясь.

— Нет. Только днём.

— И правильно. А огни видала?

Я помолчала.

— Видела. Один раз. В первый вечер.

Старухи разом обернулись.

— В первый, — повторила высокая. — Ишь ты. Сразу, значит, показался.

— Кто показался?

— Хозяин, — сказала баба Нюра просто. — Острова хозяин. Он всегда показывается, когда кто новый на остров ходить начинает. Огонь в окне зажигает. Вроде как здоровается.

— Или предупреждает, — сказала третья старуха, до сих пор молчавшая, — сморщенная, в чёрном платке, с клюкой.

— Или предупреждает, — согласилась баба Нюра.

Продавщица, взвешивая кому-то пряники, закатила глаза.

— Баба Нюра, опять вы за своё. Девушку напугаете.

— А пусть пугается, — отрезала баба Нюра. — Страх — он от беды бережёт. Вот ты, Люба, не боишься, тебе и не надо. Ты с острова не ходишь. А она ходит.

Люба махнула рукой и снова занялась пряниками.

— А почему он предупреждает? — спросила я.

Баба Нюра посмотрела на меня. Её голубые глаза были неожиданно серьёзными.

— Потому что под островом — девка, — сказала она. — Песельница. Слыхала про такую?

У меня внутри всё сжалось. Я вспомнила следы на снегу, уходящие в воду. Вспомнила лицо подо льдом — тогда ещё нет, это было позже, но в ту минуту, у прилавка с капустой, я, кажется, почувствовала его заранее.

— Нет, — сказала я. — Не слыхала.

— Мне бабка рассказывала, — сказала баба Нюра. — А ей — её бабка. Давно это было. При царе ещё, при старом. Жила у нас девка — красавица, певунья. В церкви пела так, что люди плакали. И пошла она зимой на озеро, под лёд. Сама пошла. Отчего — никто не знает. Кто говорит — от любви. Кто говорит — от отца, отец у неё был лютый. А только не нашли её. Не схоронили, не отпели. Так и лежит.

— И поёт, — сказала высокая.

— И поёт, — кивнула баба Нюра. — Зимой, по ночам. Тихо так, жалобно. Кто услышит — тому худо. Кто ответит — того заберёт.

— А ты не отвечай, — сказала старуха с клюкой, глядя прямо на меня. — Что бы ни пела — не отвечай. Ни имени своего не говори, ни «иду». Молчи. И полынь носи. Полынь она не любит.

Я стояла посреди магазина, среди запахов хлеба и капусты, и чувствовала, как по спине ползёт холод.

— А вы её слышали? — спросила я. — Сами?

Старухи замолчали. Долго. Продавщица Люба перестала взвешивать пряники и тоже смотрела на них.

— Я слышала, — сказала наконец старуха с клюкой. — Один раз. В семьдесят четвёртом году. Зимой.

У меня перехватило дыхание. Семьдесят четвёртый.

— Я тогда на берегу жила, где ты сейчас, — продолжала она. — В синем доме. Это ж мой дом был, его потом музей купил, как я к дочке перебралась. И вот ночью, в феврале, слышу — поёт. С озера. Я к окну. А на берегу, у самой воды, девка стоит. Молоденькая. Не наша, приезжая. И смотрит на остров. И я вижу — она к воде шагнёт, сейчас шагнёт. Я окно распахнула, кричу ей: «Девка! Не ходи!» А она не слышит. И тут лодка. Откуда взялась — не знаю. И в лодке кто-то. Высокий. Её в лодку посадил — и на остров. А потом обратно. И песня стихла.

— И что с ней было? С девушкой?

Старуха пожала плечами.

— Утром уехала. Живая. Я её видала — на автобус шла, белая вся, как полотно. — Она помолчала. — А лицо у неё было — вот прямо как у тебя. Похожее очень. Я тебя как увидела у автобуса в первый день, аж обмерла. Думала — она вернулась. А потом гляжу — нет, молодая. Не может быть.

Я не знала, что сказать. Стояла и смотрела на неё.

Бабушка. Это была моя бабушка. Двадцатилетняя Агния Зорина, которая стояла на этом берегу пятьдесят лет назад.

Тогда я ещё не знала этого. Узнала потом. Но в ту минуту что-то внутри меня уже знало — и от этого знания подгибались колени.

— Хлеба тебе, дочка? — спросила продавщица Люба, видимо, чтобы прервать паузу. — Чёрного или белого?

— Чёрного, — сказала я. — Две буханки.

Я расплатилась и пошла к двери. У самого порога баба Нюра поймала меня за рукав.

— И вот ещё что, — сказала она тихо, так, чтобы другие не слышали. — Северины эти. Которые в усадьбе. Ты с ними поосторожней.

— Почему?

— Потому что моя бабка их помнила, — сказала баба Нюра. — Девчонкой. Сто лет назад. Тех же самых. Молодого чернявого, и барышню с косой до пояса, и кудрявенького. Они тогда тоже приезжали. Пожили года три — и уехали. А бабка моя потом всю жизнь говорила: «Не старели они, Нюрка. Ни на денёк не старели». — Она отпустила мой рукав. — Я тоже думала — сказки. Старая была, путалась. А теперь гляжу на них — и думаю: а ну как не путалась?

Я вышла на улицу. Серый день, серое небо, серый снег. Площадь была пустой.

Нет. Не совсем пустой.

На другой стороне, у здания администрации, под безжизненно висящим флагом, стояла девушка. Высокая, тонкая, в тёмном длинном пальто, с чёрными волосами, падающими до пояса тяжёлой прямой волной. Без шапки. Без перчаток. Она стояла неподвижно и смотрела на меня через всю площадь.

Аглая.

Днём. Под серым небом. В нескольких шагах от магазина, полного старух, которые помнили её бабушкам.

Мы смотрели друг на друга, наверное, минуту. Потом она медленно, очень медленно улыбнулась. Не губами — одними глазами. И повернулась, и пошла прочь, к озеру, по тропинке между заснеженными огородами. Не торопясь. Не оглядываясь.

На снегу за ней не оставалось следов.

Я стояла с двумя буханками чёрного хлеба в руках и смотрела ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Потом пошла домой. Быстро. Почти бегом.

Вечером я дописала в тетрадь в клетку новый пункт:

«Они уже бывали здесь. Сто лет назад. И не постарели».

А ниже, после долгого раздумья, ещё один:

«Если она запоёт — не отвечать».

Я тогда ещё не знала, как трудно будет выполнить это правило.

В пятницу пошёл снег. Настоящий, первый за этот год густой снег, крупными хлопьями, тихий и бесконечный. Глеб довёз меня до острова утром и сказал, что вернётся раньше обычного, в два: если снегопад не кончится, потом можно и не найти дорогу обратно в тумане.