Милана Панова – Северные сумерки (страница 10)

В ту ночь я тетрадь не сожгла. Я написала в ней шестой пункт:

«Отражение в воде у острова. Утопленник».

И седьмой:

«Они знают, что я знаю».

Потом, подумав, дописала восьмой. Самый короткий и самый страшный:

«Мне не страшно».

Это было правдой. И именно это пугало меня больше всего.

Глава 6. Бабушкины письма

Посылка пришла во вторник.

Почтальонша, полная женщина в оранжевом жилете поверх пуховика, принесла её прямо к крыльцу и долго разглядывала меня с откровенным любопытством. В Ольховске я была событием: молодая девушка из Петербурга, живёт одна, каждый день плавает на проклятый остров. У магазина обо мне, наверное, уже сложили пару легенд.

— Это вы на Севериных работаете? — спросила почтальонша, протягивая мне коробку.

— На музей, — поправила я.

— Ну-ну, — сказала она. — На музей. — Помолчала, потом добавила, понизив голос: — Вы, дочка, после темноты к воде не ходите. Особенно одна.

— Почему?

Она посмотрела на меня так, будто я спросила, почему нельзя совать пальцы в розетку.

— Потому что у нас тут не ходят, — сказала она и ушла.

Коробка была небольшой, обмотанной скотчем в три слоя. Обратный адрес — бабушкин, на Васильевском. Внутри лежали шерстяные носки, связанные бабушкой, банка малинового варенья, коробка моего любимого чая с бергамотом и конверт.

В конверте было письмо и маленький полотняный мешочек на кожаном шнурке.

Я развернула письмо. Бабушкин почерк — мелкий, острый, учительский.

«Верочка. Носки надевай, там у вас сыро, а ты вечно ходишь с мокрыми ногами. Варенье ешь, не жалей. И вот ещё что. Мешочек носи на шее. Не снимай ни днём, ни ночью, ни в бане. Это от нашей семьи, старое, его носила моя мама, а до неё — её мама. Я давно должна была тебе его отдать, да всё думала, что рано. Теперь не рано. Не открывай его. Просто носи. И не показывай никому. Особенно Севериным. Целую. Ба».

Я перечитала письмо три раза. Потом взяла мешочек.

Он был лёгким, плотным, старым — полотно потемнело от времени и стало мягким, как замша. Внутри что-то шуршало и перекатывалось. Пахло от него горько и сухо: полынью. И ещё чем-то металлическим.

Я не стала его открывать. Не потому, что бабушка запретила, — я уже давно не слушалась её во всём. А потому, что держать его в руке было... правильно. Тепло. Как будто кто-то положил ладонь мне на плечо.

Я надела его на шею и спрятала под свитер.

Вечером я позвонила бабушке.

— Получила, — сказала я. — Спасибо за носки.

— Надела?

— Носки?

— Вера.

— Надела, — сказала я. — Ба, что в нём?

— Семейное, — ответила она. — Носи.

— Ба, я взрослая. Мне двадцать лет через месяц. Я реставратор с дипломом. Ты можешь мне объяснить, что происходит?

Молчание.

— Северины, — сказала я. — Ты их знаешь, да? Ты знала про них ещё до того, как отправила меня сюда. Ты знаешь про алтарную стену. Ты знаешь про Корзуна. Ты всё знаешь.

Долгое, тяжёлое молчание. Потом бабушка сказала:

— Я знаю некоторые старые истории. Семейные. Ничего такого, о чём стоит говорить по телефону.

— Тогда приезжай.

— Не могу. Не сейчас.

— Почему?

— Потому что, — сказала бабушка. — Работай, Вера. Делай свою работу хорошо, как тебя учили. Я приеду, когда придёт время.

— Когда придёт время для чего?

Но она сказала «спокойной ночи», и в трубке что-то щёлкнуло.

Только связь не прервалась.

Я поняла это через несколько секунд. Экран показывал, что звонок продолжается. В трубке было тихо, но не мёртво: я слышала шорох, далёкий звук шагов, скрип двери. Бабушка, видимо, нажала не туда, положила телефон на стол и ушла.

Я хотела сбросить вызов. Честное слово, хотела.

Потом услышала её голос. Приглушённый, далёкий — она говорила в другой комнате, по стационарному телефону, по старому дисковому аппарату, который стоял у неё в прихожей с советских времён.

— ...нашла его, да. В первую же неделю. — Пауза. — Нет, ещё не знает. Догадывается, конечно, она не дура. — Пауза. — Я надела на неё Маремьянин. Пусть носит. — Длинная пауза. — Я понимаю, Фёдор. Понимаю, что тянуть нельзя. Но ты пойми и меня. Она моя внучка. Не оружие. — Пауза. Голос стал жёстче. — Нет. Мальчик Корзуна пусть присматривает, но не лезет. Пока она сама не придёт к алтарю. Таков был уговор. — Пауза. — Да. До Крещения. Успеет.

Потом щёлкнуло, и связь прервалась по-настоящему.

Я сидела на кровати с телефоном в руке. В печке трещали дрова. За окном шёл снег.

«Я надела на неё Маремьянин».

«Она моя внучка. Не оружие».

«Мальчик Корзуна пусть присматривает».

«До Крещения».

Я никогда не слышала от бабушки имени Фёдор. Ни разу за двадцать лет. Я не знала никого с таким именем ни в нашей семье, ни среди её знакомых.

Я не знала, кто такая Маремьяна.

Но это имя я где-то слышала. Недавно. Совсем недавно.

Во сне. В том сне про женщину на льду, которая шла к чёрной воде и не оборачивалась. Я звала её по имени. Проснувшись, не могла вспомнить — помнила только, что имя было старое.

Маремьяна.

На следующее утро я сказала Глебу, что в церковь не поеду.

— Заболели? — спросил он, вглядываясь мне в лицо.

— Нет. Хочу поработать в музее. С архивом. Мне нужна историческая справка для отчёта: кто строил церковь, кто расписывал, что известно о местных семьях. У вас ведь есть архив?

Глеб помолчал. Мне показалось, что он что-то взвешивает.

— Есть, — сказал он наконец. — Пойдёмте. Только не ждите многого. В основном копии из Петрозаводска и то, что люди приносили в девяностых.

Музей занимал половину бывшего купеческого дома на площади. В первой комнате — «Быт карельской деревни»: прялки, ткацкий стан, вышитые полотенца, самовар. Во второй — фотографии, карты, витрина с наконечниками стрел. Архив был в подсобке за второй комнатой: три металлических шкафа, стол, лампа под зелёным абажуром и пыль, пыль, пыль.

— Вот, — сказал Глеб, открывая первый шкаф. — Церковь — здесь. Копии метрических книг прихода — во втором. Переписи, ревизские сказки — в третьем. Если что-то понадобится, я в соседней комнате.