Милана Панова – Северные сумерки (страница 9)

В полдень на мостках появился Ян.

Один. Без Глеба. В тёмной деревянной лодке, которую я видела у его причала. Я заметила его через окно, когда спускалась с лесов за новой порцией растворителя, и замерла с бутылкой в руке.

Он привязал лодку и поднялся по тропинке. Снег падал на его волосы и плечи и не таял.

Вот это я запомнила лучше всего. Снег ложился на него, как на камень. Как на скамейку у причала, на столбики, на перила. Белые хлопья копились на тёмном пальто, на ресницах, и не превращались в капли. Я видела, как падает снег на Глеба: на нём хлопья таяли мгновенно, оставляя мокрые пятна. На мне — тоже. На Яне — нет.

Он вошёл в церковь и стряхнул снег с плеч.

— Здравствуйте, Вера.

— Здравствуйте. — Я поставила бутылку на леса. — Вы без Глеба.

— Глеб занят. — Он посмотрел на северную стену, на ангелов. — Хорошо. Очень хорошо. Вы быстро учитесь не торопиться.

— Зачем вы приехали?

Он перевёл взгляд на меня.

— Посмотреть на работу.

— Вы смотрели на неё в среду.

— Значит, захотел посмотреть ещё раз. — Он помолчал. — Вы против?

Я подумала о тетради в клетку. О зачёркнутом слове.

— Нет, — сказала я. — Не против. Хотите, покажу, что открылось?

Мы час ходили вдоль стены. Я рассказывала, он слушал. Он слушал так, как никто никогда меня не слушал: всем собой, не перебивая, не отвлекаясь, не глядя в телефон. Задавал вопросы, от которых у меня перехватывало дыхание, — потому что это были вопросы человека, который понимает. Не любителя. Мастера.

— Вот здесь, — сказал он, показывая на складки одежд ангела, — пробела положены по сырому. Видите, как они вплавились?

— Да, — сказала я медленно. — Откуда вы знаете слово «пробела»?

Он замолчал. Потом пожал плечами.

— Читал.

— Что читали?

— Много чего. У меня много свободного времени.

Мы дошли до угла с портретом. Я сняла бумагу. Он посмотрел на лицо — своё лицо — и долго молчал.

— Он вам не нравится? — спросила я.

— Он слишком хорошо написан, — сказал Ян. — Художник был тщеславен. Хотел, чтобы его запомнили.

— По-моему, он хотел запомнить кого-то другого, — сказала я. — Не себя.

Ян повернулся ко мне. Очень медленно.

— Почему вы так думаете?

Я достала телефон, открыла увеличенный снимок глаза. Показала ему крохотный силуэт в блике: женщину в длинном платье, с косой через плечо.

— Он нарисовал её отражение, — сказала я. — В собственном глазу. Тот, кто так пишет, думает не о себе.

Ян смотрел на экран. Его лицо не изменилось, совсем. Только пальцы, которыми он держался за край лесов, сжались так сильно, что дерево тихо хрустнуло.

— Вам надо идти, — сказал он. — Снег усиливается. Я отвезу вас.

— Глеб приедет в два.

— Глеб не приедет, — сказал Ян. — Я ему позвоню.

И прежде, чем я успела возразить, он уже шёл к двери.

Снегопад и правда усилился. Мир стал белым, мягким и глухим. Я едва видела мостки, хотя до них было тридцать шагов. Ян шёл впереди, уверенно, будто видел сквозь снег. Я — за ним, по его следам.

Я смотрела на эти следы.

Они были. Чёткие, глубокие, как у любого человека. Но когда я ставила ногу в его след, снег под ним был холоднее, чем вокруг. Я чувствовала это даже сквозь ботинок. Будто там, где он прошёл, на секунду наступала другая, более глубокая зима.

На мостках он остановился и подал мне руку, чтобы помочь сесть в лодку. Я взялась за неё. Холодная.

И тут я посмотрела вниз, в воду.

Вокруг острова вода не замерзала. Она стояла у мостков чёрная, неподвижная, как полированный камень, и в ней отражалось всё: столбики причала, лодка, белое небо, падающий снег. Я. В тёмной куртке, с выбившимися из-под шапки волосами.

И Ян.

В воде он был другим.

Лицо — то же самое, но синее. Губы — тёмные, почти чёрные. Волосы облепили лоб мокрыми прядями. По щеке — тонкая полоса ила. Глаза открыты, неподвижны и смотрят вверх, в небо, сквозь меня, сквозь снег, сквозь всё.

Утопленник. Человек, которого только что вытащили из проруби.

Я вскрикнула и выпустила его руку. Пошатнулась на скользких мостках. Он поймал меня — мгновенно, я даже не увидела движения — за локоть, удержал, отвёл от края.

— Не смотрите в воду, — сказал он ровно. — Здесь у мостков глубоко. Голова закружится.

Я подняла на него глаза. Живое лицо. Бледное, но живое, с сухими волосами, на которых лежал нетающий снег.

— Я видела, — прошептала я.

— Вы ничего не видели.

— Я видела вас. В воде. Вы были...

— Вера. — Он не отпускал мой локоть. Его голос был очень спокойным, и от этого спокойствия становилось страшнее, чем от любого крика. — Вы устали. Вы работаете по восемь часов в холодной церкви, дышите растворителями. Вы плохо спите, это видно. У вас был тяжёлый год. Я прав?

Я молчала. Откуда он знал про тяжёлый год?

— Садитесь в лодку, — сказал он мягче. — Я довезу вас до дома. Выпейте горячего чаю и ложитесь спать. Завтра суббота. Отдохните.

Я села в лодку. Он сел на вёсла, спиной к носу, лицом ко мне. Всю дорогу до берега он смотрел мимо меня, на остров. А я смотрела на воду за бортом.

Но в той воде, которая была дальше от острова, отражение было обычным. Просто тёмный силуэт на белом. Только у острова, только в той чёрной незамерзающей полынье, вода показывала правду.

Когда мы причалили у моего дома, он помог мне выйти. Задержал мою руку в своей на секунду дольше, чем нужно.

— Вера, — сказал он. — Тетрадь, которую вы завели. Сожгите её.

Я похолодела.

— Откуда вы...

— Вы держите её на подоконнике, рядом с пробиркой, — сказал он. — Окно выходит на озеро. С воды всё видно.

Он оттолкнул лодку и через минуту исчез в снегу.

Я вошла в дом, не раздеваясь, подошла к подоконнику. Тетрадь лежала на месте. Пробирка стояла рядом.

Пробирка была пуста. Кусочек ткани с пятном крови исчез. Крышка была закручена плотно, так же, как я её закрутила.

А на стекле окна, с внешней стороны, на высоте человеческого роста, остался след. Отпечаток ладони. Узкой, длинной, с тонкими пальцами. Женской.