Милана Панова – Северные сумерки (страница 7)

— Нет, — честно сказала я. — Бабушка говорила, что предки жили где-то на севере. Больше ничего.

Евдокия Павловна посмотрела на Яна. Он смотрел на неё. Между ними что-то происходило, разговор без слов, быстрый и напряжённый. Я почувствовала себя ребёнком, при котором взрослые говорят о чём-то важном на иностранном языке.

— Бабушка, — сказал Ян. Тихо. С нажимом.

— Конечно, — сказала Евдокия Павловна и снова повернулась ко мне. — Простите. Мы здесь давно живём, мы любим старые истории. Иногда увлекаемся. Расскажите лучше о церкви. Ян говорит, вы уже открыли первый фрагмент?

Мы проговорили о церкви час. Евдокия Павловна оказалась на удивление сведущей: она знала, что такое темпера на яичном желтке, чем фресковая техника отличается от клеевой, почему в северных храмах писали по холсту, а не по штукатурке. Она задавала точные, профессиональные вопросы. Иногда мне казалось, что она знает об этой росписи больше, чем я.

Аглая за весь вечер не сказала ни слова. Марк иногда шутил, разряжая обстановку. Ян молчал. Он стоял у камина всё это время, не шевелясь, и смотрел то на огонь, то на меня. Когда наши взгляды встречались, он отводил глаза первым.

В восемь Евдокия Павловна поднялась.

— Благодарю за вечер, Вера Сергеевна, — сказала она. — Вы приедете ещё. Мы будем рады. Ян вас проводит.

И это не было вопросом.

Ян проводил меня до лодки. Он молчал всю дорогу через дом, через холл с зеркалом, по ступеням крыльца. Только у самой воды, когда Марк уже сидел на вёслах, он вдруг сказал:

— Не приезжайте больше.

Я обернулась.

— Ваша бабушка только что сказала...

— Я знаю, что сказала бабушка. — Он стоял близко, слишком близко, и в темноте его лицо казалось вырезанным из льда. — Я прошу вас. Не приезжайте. Работайте в церкви, пишите отчёты, отдыхайте по выходным. Но сюда не приезжайте.

— Почему?

Он долго молчал. За его спиной светились окна дома, и в каждом мерцала свеча.

— Потому что вы им нравитесь, — сказал он наконец. — А это никогда не заканчивается хорошо.

Я хотела спросить, что он имеет в виду. Хотела спросить, почему никто из них не пил чай. Почему его бабушка выглядит моложе моей мамы. Почему у Аглаи такие глаза, будто она прожила сто лет и все они ей надоели. Почему он сам тогда, на причале, посмотрел на меня так, будто увидел призрак.

Но Ян уже отступил на шаг, в темноту, и сказал Марку:

— Отвези её. Сразу домой.

Марк оттолкнулся от берега.

На середине озера он перестал грести и опустил вёсла.

— Не обижайтесь на него, — сказал он. В темноте его голос звучал серьёзнее, взрослее. — Он не грубый. Он просто боится.

— Чего?

Марк посмотрел на остров. Мы проплывали недалеко, и туман вокруг церкви был виден даже в темноте: бледный, светящийся, живой.

— Того, что история повторится, — сказал он. — Он не переживёт, если она повторится.

— Какая история?

Но Марк уже снова взялся за вёсла и заговорил о другом — о том, что зимой здесь бывают северные сияния и что мне обязательно надо их увидеть.

Дома я первым делом написала Глебу: «Вернулась. Всё в порядке». Он ответил через секунду, будто ждал с телефоном в руке: «Слава богу. Как там?»

Я подумала и написала: «Странно».

Потом сняла свитер и увидела то, чего не заметила раньше.

На рукаве, на манжете, был след. Тёмное пятнышко, размером с ноготь. Как будто я задела чем-то рукой. Я поднесла манжету к лампе.

Это была кровь. Засохшая, бурая. Не моя: у меня не было ни царапины.

Я вспомнила, как Аглая подавала мне чашку. Как наши пальцы соприкоснулись на долю секунды. Её пальцы были холодными, как у Яна. И липкими.

Я долго сидела на кровати с этим свитером в руках. Потом встала, нашла в коробке с инструментами пробирку для образцов и аккуратно вырезала кусочек ткани с пятном.

Я реставратор. Я верю в химию, рентген и ультрафиолет.

Когда-нибудь мне придётся узнать, что именно было на руках у Аглаи Севериной.

Глава 5. Без тени

После вечера в усадьбе я начала замечать.

Наверное, я замечала и раньше, просто не позволяла себе складывать увиденное в одну картину. Реставраторов учат не делать выводов по фрагменту. Под одним сантиметром побелки может оказаться ангел, а может — поздняя запись девятнадцатого века, которую придётся убирать. Нужно открыть достаточно, чтобы понять целое. Нужно терпение.

Теперь я открывала. Методично, как на работе.

Я завела тетрадь. Обычную, в клетку, купленную в «Хозтоварах» вместе с новыми батарейками для фонарика. На первой странице написала: «Северины. Наблюдения». Перечитала, почувствовала себя героиней плохого подросткового сериала и чуть не выбросила тетрадь в печь. Но не выбросила.

Пункт первый: тень. Я видела это один раз, на паперти, при низком солнце. Один раз — не доказательство. Ян сказал, что свет обманывает глаза. Возможно.

Пункт второй: холод. Рука Яна. Руки Аглаи. Можно объяснить плохим кровообращением, синдромом Рейно, чем угодно.

Пункт третий: еда. Никто из них при мне не ел и не пил. Одного вечера мало, чтобы делать выводы.

Пункт четвёртый: Евдокия Павловна. Если она бабушка Яна, ей должно быть за семьдесят. Выглядит на сорок. Пластика? Генетика? Хорошая косметика?

Пункт пятый: кровь на манжете.

На пятом пункте я остановилась. Пробирка с кусочком ткани стояла на подоконнике, и я смотрела на неё каждое утро, как на улику в детективе. Отправить на анализ было некуда: ближайшая лаборатория — в Петрозаводске, и что я им скажу? «Здравствуйте, проверьте, пожалуйста, чья это кровь, у меня есть подозрение, что мои соседи — вампиры»?

Я написала это слово и тут же зачеркнула. Так густо, что ручка прорвала бумагу.

В церкви работа шла медленно, как и положено. После нагоняя от самой себя за первую расчистку я вернулась к методике: маленькие окна, тесты растворителей, картограмма, журнал. Северная стена постепенно оживала. Под побелкой проступали ангелы — сначала нимбы, потом крылья, потом лица. Лица были иконописные, условные, совсем не такие, как портрет в углу. Будто художник писал их по образцу, по прорисям, а живую руку приберёг для одного-единственного лица.

Портрет я больше не трогала. Только каждое утро снимала с него бумагу, фотографировала и закрывала снова. И каждое утро сравнивала снимки.

Краска менялась. Я была в этом уверена. Не сильно — на полтона, на четверть тона. Но в те дни, когда я видела Яна, лицо на стене казалось чуть теплее. В те дни, когда не видела, — чуть бледнее.

Ян приезжал на остров ещё дважды за ту неделю. Оба раза — с Глебом, оба раза ненадолго. Он смотрел на работу, задавал вопросы, кивал. Держался вежливо и отстранённо, как человек, который финансирует проект и не более того. О вечере в усадьбе мы не говорили. О его просьбе «не приезжать» — тоже.

Но я наблюдала.

Оба раза он приезжал в пасмурную погоду. Оба раза в лодке садился так, чтобы между ним и водой был борт. Оба раза, проходя по мосткам, не смотрел вниз.

И оба раза, когда он уезжал, Глеб провожал его взглядом, в котором было что-то, чего я не могла понять. Не неприязнь. Скорее — настороженность человека, который держит руку на рукояти ножа под курткой.

В четверг у меня кончился хлеб, и я пошла в магазин.

«Продукты» на площади открывались в девять, но очередь там стояла уже с половины девятого — я поняла это, когда пришла к открытию и оказалась седьмой. Впереди меня стояли шесть женщин. Все в пуховых платках, валенках с галошами и длинных пальто неопределённого цвета. Все примерно одного возраста — от семидесяти до бесконечности. Они стояли не в очередь, а кучкой, тесно, плечом к плечу, и разговаривали так, будто встречались здесь каждое утро последние пятьдесят лет. Скорее всего, так и было.

Когда я подошла, разговор оборвался. Шесть пар глаз уставились на меня. Внимательно, с ног до головы, без всякого стеснения.

— Здравствуйте, — сказала я.

— Здравствуй, дочка, — ответила одна из них, маленькая, круглая, с удивительно яркими голубыми глазами на сморщенном, как печёное яблоко, лице. — Ты, что ль, питерская? Которая на острове?

— Я.

— Ну-ну, — сказала она. И остальные закивали, будто это «ну-ну» что-то объясняло.

Пауза затянулась. Я не знала, что сказать, и сделала вид, что разглядываю объявление на двери: «Принимаем бруснику. Дорого».

— Это баба Нюра, — сказала мне в спину другая старуха, высокая и сухая, кивая на голубоглазую. — У неё волк собаку задрал. Слыхала?