Милана Панова – Северные сумерки (страница 6)

Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Где-то за стеной скреблась мышь. Потрескивали дрова. Озеро за окном было тихим и чёрным.

И я впервые за два месяца ни разу не вспомнила Костю.

Я думала о человеке без тени. О том, как он сказал «не торопитесь» голосом, в котором была не просьба, а что-то другое. Страх? Нет. Надежда.

Как будто он ждал этого очень, очень давно. И боялся, что я закончу слишком быстро.

Глава 4. Дом за озером

Приглашение пришло через четыре дня, в конверте.

Настоящем бумажном конверте, плотном, кремовом, с сургучной печатью, на которой была оттиснута буква «С» в обрамлении еловой ветви. Я нашла его утром в почтовом ящике, приколоченном к калитке, — ящике, в который, судя по ржавчине, никто ничего не клал лет двадцать.

Почерк был ровный, старомодный, с длинными хвостами у букв.

«Уважаемая Вера Сергеевна. Семья Севериных будет рада видеть Вас у себя в субботу, к шести часам вечера. Мы хотели бы ближе познакомиться с человеком, которому доверено наше общее наследие. Лодку пришлют к причалу в половине шестого. Е. Северина».

Я перечитала его трижды. «Наше общее наследие». Не «наша церковь», не «реставрация, которую мы финансируем». Общее. Будто у меня с ними было что-то общее.

Глеб, увидев конверт, помрачнел.

— Евдокия Павловна, — сказал он. — Хозяйка. Ну, то есть бабушка Яна, кажется. Или прабабушка. Я так и не понял, кто там кому кем приходится.

— Вы там бывали?

— Один раз. Привозил документы на подпись. — Он отдал мне конверт, будто тот был горячим. — Дальше прихожей не пустили.

— Вы считаете, мне не стоит ехать?

Глеб долго смотрел на озеро, на тёмную полосу леса за ним, где пряталась усадьба.

— Я считаю, — сказал он наконец, — что вам стоит взять с собой телефон. Полностью заряженный. И написать мне, когда приедете и когда будете уезжать.

— Там же связи нет.

— У них есть, — сказал он. — У них всё есть.

Лодка пришла ровно в половине шестого. Та самая, тёмная, деревянная, с высоким носом. На вёслах сидел не Ян, а парень помоложе, лет восемнадцати на вид: светловолосый, кудрявый, с весёлыми глазами и такой же мраморной бледностью, как у Яна.

— Марк, — представился он и протянул руку в перчатке. — Вы Вера. Садитесь, только осторожно, она вертлявая. Как Аглая.

— Кто такая Аглая?

— Скоро узнаете, — сказал Марк и рассмеялся. Смех у него был лёгкий, мальчишеский. — Только не говорите ей, что я так сказал.

Он грёб быстро и ровно, без видимых усилий. Лодка шла по чёрной воде, как по стеклу. Уже совсем стемнело, и на небе высыпали звёзды, крупные, северные, каких никогда не бывает в Питере. Луны не было.

— Вы давно здесь живёте? — спросила я.

— Три года, — сказал Марк. — Ну, в этот раз.

— В этот раз?

Он на секунду сбился с ритма. Потом улыбнулся.

— Мы раньше уже жили в этих краях. Давно. Потом уезжали. Семейная история, долго рассказывать.

Дальше мы плыли молча.

Усадьба открылась внезапно, когда лодка обогнула мыс. Большой двухэтажный дом с мезонином, белыми колоннами и широким крыльцом, спускающимся почти к самой воде. Во всех окнах горел свет, тёплый, жёлтый, мягкий. Свечи, поняла я, когда мы подплыли ближе. Не электричество. В каждом окне — свечи.

На крыльце стоял Ян.

Он был в тёмном свитере и тёмных брюках, без пальто, хотя мороз к вечеру усилился. Он смотрел, как мы причаливаем, и не двигался. Только когда Марк выпрыгнул и подал мне руку, Ян спустился по ступеням.

— Вера, — сказал он. — Спасибо, что приехали.

— Спасибо за приглашение.

— Это не я, — сказал он. — Это бабушка.

И по тому, как он это сказал, я поняла: он был против.

Внутри дом был ещё красивее, чем снаружи. Паркет, тёмный и блестящий, как вода. Высокие потолки с лепниной. Мебель — старая, настоящая, не новодел: кресла с выцветшей шёлковой обивкой, резной буфет, огромное зеркало в золочёной раме. Я машинально посмотрела в него, проходя мимо, и увидела себя: растрёпанную, с красными от мороза щеками, в единственном приличном свитере. За моей спиной стоял Ян.

Он отражался. Конечно, отражался. Я сама не знала, почему почувствовала облегчение.

Он заметил, куда я смотрю, и уголок его рта дрогнул.

— Проходите в гостиную, — сказал он. — Вас ждут.

В гостиной горел камин. Перед ним в высоком кресле сидела женщина.

Я ожидала увидеть старуху. «Бабушка Яна, или прабабушка», — сказал Глеб. Но женщине в кресле было лет сорок, не больше. Тонкое строгое лицо, волосы цвета пепла, уложенные в низкий узел. Тёмное платье с высоким воротом. Руки, лежащие на подлокотниках, были белыми и неподвижными, как у статуи.

— Вера Сергеевна, — сказала она. Голос был низкий, мелодичный, с чуть заметным старомодным выговором. — Подойдите. Дайте на вас посмотреть.

Я подошла. Она смотрела на меня долго. Так долго, что мне стало не по себе. Её глаза были такими же серыми, как у Яна, но гораздо светлее, почти прозрачными.

— Да, — сказала она наконец, будто отвечая на какой-то вопрос. — Да. Похожа.

— На кого? — спросила я.

Евдокия Павловна улыбнулась. Улыбка была красивой и совершенно холодной.

— На свою семью, — сказала она. — Садитесь, Вера Сергеевна. Аглая, налей гостье чаю.

Только тогда я заметила девушку у окна.

Она стояла так неподвижно, что я приняла её за часть обстановки, за статую или портрет. Высокая, тонкая, с чёрными волосами, падающими до пояса прямой тяжёлой волной. Лицо у неё было идеальным, как у фарфоровой куклы, и таким же неживым. Она повернулась ко мне медленно, с ленивой грацией кошки, и посмотрела так, что мне захотелось проверить, не испачкан ли у меня нос.

— Конечно, бабушка, — сказала она и пошла к столику с самоваром.

Чай был крепкий, горький, с травами. Мята, чабрец, что-то ещё, незнакомое. Чашка была фарфоровой, тонкой, с золотым ободком и маленькой синей монограммой на донце. Я села в кресло напротив Евдокии Павловны. Ян встал у камина, спиной к огню. Марк устроился на подоконнике. Аглая вернулась к окну.

Никто из них не пил чай.

Я заметила это не сразу. На столике стояло пять чашек, но наполнена была только моя. Остальные — пустые, чистые, сияющие белизной.

— Расскажите о себе, — попросила Евдокия Павловна. — Вы из Петербурга?

Я рассказала. Академия художеств, кафедра реставрации, дипломная работа по иконописи Русского Севера. Бабушка на Васильевском. Мама и папа, которые живут в Москве и с которыми мы созваниваемся по праздникам.

— А бабушка? — спросила Евдокия Павловна. — Чем она занимается?

— Она на пенсии. Раньше работала в библиотеке. В отделе редкой книги.

— Как её зовут?

— Агния Фёдоровна.

Евдокия Павловна медленно наклонила голову, будто имя ей что-то сказало. Ян у камина чуть заметно напрягся. Аглая у окна усмехнулась.

— Агния, — повторила хозяйка. — Красивое имя. Старое. В вашей семье любят старые имена.

— Наверное, — сказала я. — А откуда вы...

— А ваша фамилия, — перебила она мягко, — Зорина. Вы знаете, откуда она?