Милана Панова – Северные сумерки (страница 5)

Это было логично. Это было разумно. Это объясняло всё.

Кроме следов, ведущих в воду.

В час дня снова застучал мотор. Я вышла на паперть и увидела, что к острову подходит лодка. Не наша «казанка», а другая: деревянная, тёмная, старинного вида, с высоким носом. На вёслах сидел Глеб. На корме — ещё один человек.

Я спустилась к мосткам.

Лодка подошла медленно, мягко ткнулась в причал. Глеб выпрыгнул, накинул верёвку на столбик. Человек на корме поднялся.

Он был высокий, в длинном чёрном пальто, без шапки, хотя ветер с озера был ощутимый. Тёмные волосы. Бледное, почти прозрачное лицо, на котором резко выделялись скулы. Сжатый рот.

И серые глаза.

Я узнала его сразу. Не сразу поняла, откуда. А когда поняла — у меня подкосились ноги, и я схватилась за столбик причала, чтобы не упасть.

Это было лицо с моей расчистки. То самое. Каждая черта. Прядь у виска. Горбинка на носу. Даже то, как он сжимал губы, будто только что передумал говорить.

Он шагнул на мостки. Посмотрел на меня.

И тоже узнал.

Я увидела это. Увидела, как что-то дрогнуло в его лице, как он на долю секунды застыл с поднятой ногой, будто наткнулся на стену. Как сузились зрачки. Как побелели костяшки пальцев на руке, которой он держался за борт.

Это длилось одно мгновение. Потом его лицо снова стало спокойным, вежливым и пустым.

— Вера Зорина, — сказал Глеб, глядя то на него, то на меня. — Наш реставратор. Вера, это Ян Андреевич Северин.

— Просто Ян, — сказал он.

Голос был низкий, негромкий, с едва заметной хрипотцой. Он протянул мне руку. Я машинально протянула свою.

Его ладонь была холодной. Не прохладной, как у человека, который долго был на ветру, а холодной насквозь, как камень, пролежавший ночь на морозе. Я вздрогнула. Он отпустил мою руку сразу, будто обжёгся сам.

— Простите, — сказал он. — Перчатки забыл.

— Ничего, — сказала я. Голос не слушался.

Мы поднялись к церкви. Глеб шёл впереди, Ян — за ним, я — последней. Я смотрела ему в спину и пыталась привести мысли в порядок. Совпадение. Просто совпадение. Он сам говорил Глебу, что потомок того Северина. Фамильное сходство через триста лет — такое бывает. Гены — штука упрямая. Я видела в Эрмитаже портреты, на которых прапрадеды были как две капли воды похожи на своих правнуков с фотографий.

Но не настолько.

На паперти он остановился. Совсем ненадолго, на секунду, не больше. Будто прислушивался к чему-то внутри. Потом шагнул через порог.

И вот тут я заметила.

Солнце в этот момент вышло из-за облаков, низкое, ноябрьское, и ударило в паперть сбоку. Наши тени легли на снег: длинная тень Глеба, моя, тень от столба крыльца.

Тени Яна не было.

Снег там, где он прошёл, был чистым и белым. Совершенно белым. Как побелка на алтарной стене.

Я остановилась. Ян обернулся из дверей и посмотрел на меня. Потом посмотрел туда, куда смотрела я, — на снег. Потом снова на меня.

Солнце ушло за облако.

— Вера, вы идёте? — крикнул Глеб изнутри.

— Иду, — сказала я.

Ян отступил, пропуская меня. Когда я проходила мимо, он сказал совсем тихо, так тихо, что я едва расслышала:

— Здесь плохой свет. Обманывает глаза.

Я не ответила.

Внутри он долго стоял перед моей расчисткой. Глеб что-то говорил про бюджет, про сроки, про то, что из Москвы, может быть, приедет комиссия. Ян не слушал. Он смотрел на портрет. На своё лицо. И лицо у него при этом было такое, будто он смотрит на могилу.

— Вы это открыли вчера? — спросил он наконец, не оборачиваясь.

— Да.

— Быстро.

— Побелка хорошо отходит. — Я помолчала. — Он похож на вас.

Глеб замолчал на полуслове.

Ян обернулся. Посмотрел на меня долгим, непроницаемым взглядом.

— Говорят, — сказал он, — что художник писал себя. Сын купца, который построил эту церковь. Он умер молодым. Утонул. — Пауза. — Я его потомок. Похоже, сходство передалось.

— Похоже, — согласилась я.

Он подошёл ближе. Слишком близко. От него пахло морозом, хвоей и чем-то ещё, едва уловимым, сладковатым. Ладаном.

— Вера, — сказал он, и это было первый раз, когда он назвал меня по имени. — У меня к вам одна просьба. Как у человека, который платит за эту работу.

— Какая?

— Не торопитесь. — Он посмотрел на алтарную стену, белую и пустую. Потом снова на меня. — Это очень старая роспись. Ей некуда спешить. Вам тоже.

— Я реставратор, — сказала я. — Я никогда не тороплюсь.

Уголок его рта дрогнул. Почти улыбка. Почти.

— Вчера вы торопились, — сказал он и кивнул на расчистку, которая была в десять раз больше, чем положено по методике.

Мне нечего было на это ответить.

Они уплыли через полчаса. Глеб сказал, что вернётся за мной в три. Я стояла на мостках и смотрела, как тёмная деревянная лодка уходит в туман. Ян сидел на корме, неподвижный, прямой. Он не оглядывался.

А когда лодка уже почти растворилась в белом, он вдруг повернул голову и посмотрел прямо на меня. Через пятьдесят метров тумана. Так, будто туман ему не мешал.

Я вернулась в церковь и подошла к портрету.

Краска на лице больше не выцветала. Наоборот. Мне показалось, что щёки едва-едва порозовели. Будто тот, кто был изображён на стене, только что увидел что-то, от чего ему стало теплее.

В тот вечер я позвонила бабушке и рассказала ей про Северина. Про сходство, про холодную руку, про то, что он попросил меня не торопиться.

Про тень я не сказала. Не смогла произнести это вслух.

Бабушка выслушала молча. Потом спросила:

— Он к тебе прикасался?

— Пожал руку.

— И как?

— Холодная, — сказала я. — Очень.

Бабушка помолчала. Потом сказала то, чего я от неё никак не ожидала:

— Хорошо. Значит, всё правильно. Работай, Верочка. Работай спокойно. Только алтарь не трогай, пока я не скажу.

— Ба, — сказала я. — Что значит «всё правильно»?

Но она уже положила трубку.