Милана Панова – Северные сумерки (страница 4)

— Закройте. Микалентной, чем угодно. — Он отвернулся от стены. — На ночь. Чтобы... сырость не попала.

Это было разумно. Только смотрел он при этом не на меня и не на стену, а на окно, точно так же, как Буран.

Я заклеила расчистку японской бумагой. Мы собрали инструменты. Глеб запер дверь, проверил замок дважды и пошёл к лодке, не оборачиваясь. Буран прыгнул в лодку первым и забился под скамейку.

На середине озера я всё-таки обернулась.

Туман над островом стал гуще и как будто плотнее. Солнце уже садилось, хотя не было ещё и четырёх, и церковь превратилась в тёмный силуэт на алом небе. Одно окно под шатром, то самое, где вчера горел свет, было тёмным.

Но мне показалось, что за ним кто-то стоит.

Вечером я позвонила бабушке.

— Ну? — спросила она. — Что там?

— Сохранность фантастическая, — сказала я. — Роспись почти фресковая, по штукатурке. Я сделала пробную расчистку на северной стене. Ба, там портрет. Мужской. Не святой, а просто человек. Возможно, автопортрет художника. Я такого никогда не видела.

Тишина.

— Ба?

— Какой он? — спросила она очень тихо.

— Молодой. Тёмные волосы. Серые глаза.

Тишина длилась так долго, что я решила, что связь оборвалась. Потом бабушка сказала:

— Вера. Ты алтарную стену не трогала?

Я замерла с телефоном у уха.

— Откуда ты знаешь, что там особенная алтарная стена?

— Не трогала? — повторила она, и голос её стал жёстким, таким, каким я его никогда не слышала.

— Нет. Там побелка толстая, я пока...

— И не трогай. Пока я не скажу. Ты меня поняла?

— Ба, что происходит?

— Ничего не происходит. Ложись спать. Завтра позвони.

Она положила трубку.

Я сидела в темноте, у печки, и смотрела на телефон. Потом открыла галерею и нашла фотографию, которую сделала перед тем, как заклеить расчистку. Серый глаз смотрел на меня с экрана, спокойный, внимательный, живой.

Я увеличила изображение. И увидела то, чего не заметила на стене.

В крохотном белом блике на зрачке, в той светлой точке, которую художник поставил одним касанием кисти, было что-то нарисовано. Совсем маленькое, меньше миллиметра. Силуэт. Женский. В длинном платье, с косой через плечо.

Художник нарисовал в глазу портрета отражение того, на кого этот глаз смотрел.

Я выключила телефон и долго сидела, слушая, как за окном скрипит снег. Кто-то шёл по берегу, медленно, неторопливо, не приближаясь и не удаляясь.

Когда я наконец решилась выглянуть, на берегу никого не было. Только цепочка следов на свежем снегу, ведущая от воды к моему забору и обратно.

Они заканчивались у самой кромки озера. Будто тот, кто их оставил, просто вошёл в воду.

Глава 3. Человек у причала

Про следы я Глебу не рассказала.

Утром их уже не было: ночью снова шёл снег, мелкий и сухой, и засыпал берег ровным белым слоем, как побелка стену. Я постояла у забора, глядя на то место, где цепочка вчера уходила в воду. Озеро у берега затянуло тонкой ледяной коркой. Целой, без единой трещины.

Я сказала себе, что это был рыбак. Пьяный, решивший срезать путь вдоль берега. Сказала себе, что следы обрывались у воды, потому что дальше начинался лёд и на нём они просто не были видны в темноте. Сказала себе много разумных вещей. Ни одной не поверила.

Глеб опоздал на двадцать минут. Он пришёл без Бурана, хмурый, с красными глазами, будто не спал всю ночь.

— Буран заболел, — коротко сказал он на мой вопросительный взгляд. — Отказался выходить из будки. Поехали.

Всю дорогу до острова он молчал. Я тоже. Только когда мы причалили и он привязывал лодку, я спросила:

— Глеб, а вы давно здесь работаете?

— Всю жизнь, — сказал он, не поднимая головы. — Я местный. Отец лесничим был, дед тоже. Я в Петрозаводске учился на историка, вернулся. Тут кто-то должен присматривать.

— За чем?

Он выпрямился и посмотрел на меня. Взгляд был тяжёлый, изучающий, какого я у него раньше не видела.

— За памятниками, — сказал он. — За чем ещё.

В церкви было холоднее, чем вчера. Я сразу заметила это, когда вошла: изо рта шёл пар, хотя на улице было влажно и почти тепло. Японская бумага на моей расчистке была на месте. Я сняла её и посмотрела на портрет. Он был таким же: серые глаза, сжатый рот, тёмная прядь у виска. Нет, не совсем таким же. Мне показалось, что кожа на лице стала чуть светлее. Будто краска за ночь выцвела.

Я сфотографировала его снова и сравнила с вчерашним снимком. Разница была. Небольшая, на грани восприятия, но была.

Это могло объясняться чем угодно. Другим освещением. Перепадом влажности. Пигменты иногда меняют цвет, когда их открывают после долгой консервации, — свинцовые белила, например, могут темнеть, а некоторые органические краски выцветают за часы. Я знала это. Я записала это в журнал. И всё равно, когда я начала работать на другом участке стены, мне казалось, что портрет следит за мной.

В одиннадцать Глеб сказал, что ему нужно на берег.

— Северин приезжает, — объяснил он. — Хочет посмотреть, как идёт работа. Я его привезу. Часа через два.

— Сюда? Днём?

Вопрос вырвался сам собой, я даже не поняла, почему задала его. Глеб посмотрел на меня как-то странно.

— А почему нет? — медленно сказал он.

— Не знаю, — честно ответила я. — Просто так.

Он уплыл. Я осталась в церкви одна.

Сначала было тихо. Я работала на северной стене, расширяя пробную расчистку вниз, к одеждам ангела, и под скальпелем проступали складки: охристые, с тонкими пробелами, написанные уверенной быстрой рукой. Это было увлекательно, это поглощало целиком, и я почти перестала замечать холод.

Потом я услышала шаги.

Они звучали за стеной, снаружи. Медленные, тяжёлые, будто кто-то обходил церковь по кругу. Хрустел снег. Скрипнула доска на паперти. Я замерла со скальпелем в руке.

— Глеб? — позвала я.

Тишина.

Шаги прошли под северными окнами, потом под западными. Остановились у двери.

Дверь была приоткрыта. Я оставила её так специально, чтобы проветривать после размачивания побелки. В щель была видна паперть, снег и серый свет.

Никто не вошёл.

Я спустилась с лесов, держа скальпель как оружие. Это было смешно: пятисантиметровое лезвие против неизвестно чего. Но мне стало легче. Я подошла к двери и толкнула её.

На паперти никого не было. На снегу перед входом не было следов. Только мои вчерашние и Глеба, полузасыпанные. Никаких свежих.

Я обошла церковь кругом. Следов не было нигде.

Когда я вернулась внутрь, руки у меня дрожали. Я села на нижнюю ступеньку лесов, достала термос и выпила полкружки чая залпом, обжигаясь. Потом долго сидела, глядя на алтарную стену. Белую. Пустую. Ледяную.

«Ты сходишь с ума, Зорина, — сказала я себе. — Тебя бросил человек, которого ты любила. Ты два месяца плохо спишь. Ты приехала в глушь, где темнеет в четыре, и тебе рассказали страшилку про проклятый остров. Конечно, тебе мерещатся шаги».