Милана Панова – Пекарня в Чухломе (страница 3)

Батон всё это время лежал на прилавке. В углу. Не вставал. Не мешал. Только иногда открывал один глаз и смотрел, что она делает.

К вечеру Варя села на пол посреди зала. Мокрая, грязная, в паутине, со сломанным ногтем. Зал был… не чистый. Но уже не помойка. Уже — зал. Уже можно было представить, как тут стоят люди. Как пахнет хлебом. Как на прилавке лежат караваи.

Батон открыл оба глаза. Посмотрел на неё.

— Ну? — сказала Варя коту. — Как тебе?

Кот медленно, неторопливо поднялся. Потянулся — сначала передними лапами, потом задними, хрустнув всеми суставами, как старый матрас. Спрыгнул с прилавка. Тяжело. С глухим «бум», от которого задрожал пол. Подошёл к Варе. Сел перед ней.

Посмотрел. Долго. Янтарными глазами.

И сказал:

— Сносно.

Варя замерла.

— Что? — прошептала она.

— Сносно, — повторил кот. Голос у него был низкий, мягкий, бархатный, с ленцой, как у человека, который только что хорошо пообедал и не собирается никуда торопиться. — Для первого дня. Кафель хорошо отмыла. Прилавок — хорошо. Окна — молодец. — Он помолчал. — Угол за дверью пропустила. Там мышиное гнездо. Завтра.

Варя смотрела на кота.

Кот смотрел на Варю.

— Ты разговариваешь, — сказала она.

— Иногда, — согласился кот. — Когда есть что сказать. Это редко.

— Коты не разговаривают.

— Обычные — нет, — сказал Батон. — Я не обычный. Я — пекарный. — Он подумал. — Ну, или, если хочешь, хлебный. При пекарне живу. Сто пятнадцать лет. — Он зевнул. — Это много. Даже для пекарного кота.

Варя сидела на грязном полу посреди пустого зала старой пекарни в Чухломе и смотрела на говорящего кота.

Двенадцать лет она работала на кухнях. Видела всякое. Видела, как шеф швырнул в повара сковородку. Видела, как су-шеф уснул стоя, держа в руке нож. Видела крысу размером с таксу в подсобке ресторана на Патриарших. Видела, как гастрономический критик плакал над тарелкой борща.

Говорящего кота она не видела ни разу.

— Я сошла с ума, — сказала она. — От усталости. Двенадцать лет без отпуска. Это нервный срыв. Я читала.

— Может быть, — согласился Батон. — Тогда тем более тебе надо поесть. Ты сегодня ничего не ела. Я видел. Только чай из термоса. Два раза.

— Я не хочу есть.

— Повар, который не ест, — сказал Батон, — это как печь, которую не топят. Остывает. Трескается. — Он поднялся. — Пойдём. Тётя Галя щи сварила. Я чую отсюда. С белыми грибами. — Он пошёл к двери, неторопливо переваливаясь, как маленький рыжий медведь. У двери обернулся. — И мне горбушку возьми. Я горбушки люблю. Ржаные. С корочкой.

— А если я завтра проснусь — и ты не будешь разговаривать?

Батон посмотрел на неё через плечо.

— Значит, мне будет нечего сказать, — сказал он. — Тоже бывает.

Глава 3. Печь в подвале

Подвал Варя открыла на четвёртый день.

Дверь была в подсобке, за залом. Низкая, тяжёлая, дубовая, обитая железными полосами. С огромным висячим замком — чёрным, ржавым, размером с Варину голову. Замок был старый. Очень старый. На нём ещё можно было различить выбитое клеймо: двуглавый орёл и буквы «С.Л. 1912».

Ключа, как и говорил Виталик, не было.

Варя трогала замок. Дёргала. Пробовала все ключи из тёти-Галиной связки — их было сорок три, и ни один не подошёл. Пробовала шпилькой, как в кино. Шпилька сломалась.

— Не откроется, — сказал Батон с прилавка. Он теперь всегда лежал на прилавке, в углу, и разговаривал. Редко. Но по делу. — Его не ключом открывают.

— А чем?

— Не знаю, — сказал кот. — Я его сто пятнадцать лет не видел открытым. С тридцать первого года.

— А что было в тридцать первом году?

Батон помолчал.

— Плохое, — сказал он. — Потом расскажу. Не сейчас.

Варя стояла перед дверью. Из-под неё — из узкой щели у пола — тянуло холодом. И запахом. Тем самым. Ржаным. Кислым. Тёплым. Здесь, у двери, он был сильнее, чем в зале. Гораздо сильнее. Как будто там, внизу, прямо сейчас, кто-то пёк хлеб.

И ещё — Варя прислушалась — звук. Очень тихий. Ровный. Как дыхание. Как будто кто-то большой и сонный дышал там, внизу. Медленно. Глубоко.

«Пых. Пых. Пых».

Как опара, когда поднимается.

Варя приложила ухо к двери.

«Пых. Пых».

— Там кто-то есть, — прошептала она.

— Есть, — сказал Батон.

— Кто?

— Сама увидишь. Если откроешь.

Она открыла вечером. Случайно.

Весь день она мыла подсобку. Отскребала со стен краску, которой их покрыли в советское время, когда тут был склад, — грязно-зелёную, масляную, слоями. Под ней обнаружился кафель — такой же, как в зале, белый, с синим узором. И ещё — надпись. Прямо на стене, у двери в подвал. Выложенная кафелем — тёмно-синими плитками по белому. Старинными буквами, с ятями и твёрдыми знаками.

«ХЛѢБЪ ВСЕМУ ГОЛОВА.

А ХЛѢБУ — РУКИ ДА СЕРДЦЕ».

Варя стояла перед надписью и читала. Медленно. Губы шевелились.

А потом — она сама не знала почему — сделала то, что делала каждый день, двенадцать лет, на каждой кухне, перед каждым тестом. Вымыла руки. Вытерла насухо. Положила обе ладони на дверь. На тёмное дубовое дерево, обитое железом.

И сказала — тихо, как говорила всегда, когда замешивала закваску, — то, что говорила ей баба Шура. Когда Варе было пять, и она стояла на табуретке у бабушкиной квашни, и бабушка учила её месить:

— Расти, хлебушко. Расти, родимый. Мы тебя ждём.

Замок щёлкнул.

Громко. Сухо. Как выстрел.

Дужка вышла из петли. Замок повис — открытый — и, повисев секунду, с грохотом упал на пол. На Варину ногу. Она взвизгнула.

Дверь медленно, сама, со скрипом, отворилась.

Из подвала хлынул запах. Хлебный. Такой густой, такой тёплый, такой живой, что у Вари закружилась голова. Ржаной. Кислый. С тмином. С солодом. С чем-то ещё — медовым, сладким, детским.

И свет.

Тусклый. Оранжевый. Как от углей.

Батон спрыгнул с прилавка и встал рядом с ней. Шерсть у него стояла дыбом — но не от страха. От чего-то другого.

— Иди, — сказал он тихо. — Тебя ждут. Сто пятнадцать лет — нет, девяносто шесть. С тридцать первого. Ждут.