Милана Панова – Пекарня в Чухломе (страница 5)

— Я сошла с ума, — сказала Варя. — Окончательно.

— Хорошо, — сказал Батон. — Значит, завтра — берёза. Пахомыч в шесть утра на озеро уходит. Надо успеть до шести.

И пошёл наверх. Неторопливо. Переваливаясь. Как маленький рыжий медведь.

Варя постояла ещё секунду. Посмотрела на печь. На заслонку с надписью «С. Лаптевъ. Чухлома. 1912». На дежу под холстом, который мерно поднимался и опускался.

Потом поднялась по стёртым ступенькам. И закрыла за собой дверь. Без замка.

Замок так и остался лежать на полу в подсобке. Ему больше нечего было запирать.

Глава 4. Ржаной мирит

Пахомыча Варя нашла в пять сорок утра на берегу озера, у старых мостков, где он сидел на перевёрнутой лодке и курил.

Было холодно. Над озером висел туман — белый, плотный, как молоко. Монастыря на другом берегу не было видно совсем. Только где-то там, в белом, звонил колокол. Тихо. Глухо. Как из-под воды.

Пахомыч был стар, сух, высок и молчалив. В брезентовом плаще, в резиновых сапогах до пояса, в шапке-ушанке с одним опущенным ухом. С бородой, седой и жёсткой, как проволока. Он посмотрел на Варю. На кота, который шёл рядом с ней. Снова на Варю.

— Лаптева, — сказал он. Не вопросительно.

— Лаптева, — согласилась Варя. Весь город, кажется, уже знал.

— Берёзу надо, — сказал Пахомыч. Тоже не вопросительно.

— Надо. Сухую. Говорят, у вас лучшая.

— Говорят, — сказал Пахомыч. Затянулся. Выпустил дым в туман. — Кто говорит?

Варя замялась. Сказать «хлебный дух из дежи» было как-то неловко.

— Батон, — сказала она. И показала на кота.

Пахомыч посмотрел на Батона. Батон посмотрел на Пахомыча.

— А, — сказал Пахомыч. — Ну, раз Батон. — Помолчал. — Пять кубов есть. Три года лежит. Под навесом. Сухая, как порох. Тебе для печи?

— Для печи.

— Для Саввиной? — Пахомыч прищурился.

Варя кивнула.

Старый рыбак долго молчал. Курил. Смотрел в туман.

— Мать моя, — сказал он наконец, — в той пекарне хлеб покупала. Девчонкой. До тридцать первого. Рассказывала: зайдёшь — и как будто домой пришла. Даже если дома и нет. — Он затушил папиросу о борт лодки. — Привезу. На тележке. Сегодня. Денег не надо.

— Как не надо? Я заплачу…

— Хлебом отдашь, — сказал Пахомыч. — Каждую субботу. Каравай ржаного. Ну, пока жив.

И встал. И пошёл к лодке. И столкнул её в воду. И уплыл в туман — без единого лишнего слова.

Варя стояла на мостках.

— Он всегда такой? — спросила она кота.

— Всегда, — сказал Батон. — За шестьдесят лет сказал при мне слов двести. Сегодня — сорок. Это много. Ты ему понравилась.

Берёзу Пахомыч привёз в обед. На тележке с велосипедными колёсами. Три ходки. Сложил в подсобке, у двери в подвал. Ровно, полено к полену. Ни слова не сказал. Ушёл.

Вечером Варя растопила печь.

Это было страшно. Она двенадцать лет работала с огнём — газ, электричество, индукция, угли в дровяной печи в ресторане на Остоженке. Но эта печь была другая. Живая. Варя чувствовала это ладонями, когда закладывала берёзовые поленья в огромный тёмный зев. Чувствовала, как печь смотрит. Ждёт. Оценивает.

— Не бойся, — сказала Опара Саввишна из дежи. — Она добрая. Только отвыкла. Девяносто шесть лет не топили. Ей холодно. Ты ей сначала маленько — щепочек. Бересты. Пусть разогреется. Потом — полешки. Потом — побольше.

Варя подожгла бересту. Береста вспыхнула — ярко, весело, с треском, с запахом дёгтя. Щепки занялись. Потом поленья.

И печь вздохнула.

Варя услышала это. Глубокий, гулкий, долгий вздох, который прошёл по всему подвалу, по всем кирпичам, по сводам. Как будто кто-то очень большой, очень старый, очень замёрзший — наконец согрелся.

Огонь в печи загудел. Ровно. Мощно. Радостно.

— Ох, — сказала Опара Саввишна. И глаза-изюминки у неё заблестели. — Ох, Савва. Ох, слышишь. Топят.

Батон сидел у печи. Смотрел в огонь. Шерсть у него медленно распушалась от тепла, и он становился ещё круглее, ещё рыжее, ещё больше похожим на хорошо пропечённый батон.

Первый хлеб Варя пекла всю ночь.

Опара Саввишна учила её. Не так, как учили в колледже. И не так, как во французской пекарне в Лионе, где она стажировалась в девятнадцать лет и где старый мэтр Жерар бил её по рукам деревянной ложкой за каждую ошибку. По-другому.

— Ты не меси, — говорила Опара. — Ты разговаривай. Тесто — оно живое. Ты его руками гладишь, а оно тебя слушает. Ты ему говоришь — кому оно будет. Оно и растёт — для того человека.

— А если я не знаю, кому?

— А ты придумай, — сказала Опара. — Ты ж повар. Ты знаешь, кто хлеб ест. Все едят.

Варя месила. В деже. Руками. Тёмное ржаное тесто на Саввиной закваске — на самой Опаре, она отщипнула от себя кусочек, сказала «бери, не жалко, я вырасту», — с колодезной водой (колодец был во дворе пекарни, и вода в нём была ледяная и сладкая), с солью, с тмином, с солодом, который Варя нашла у тёти Гали в кладовке, старый, но хороший.

Она месила и думала.

Про Пахомыча. Который сказал сорок слов. Который каждую субботу хотел каравай. Про его мать, которая девчонкой покупала тут хлеб и чувствовала, что пришла домой.

Про тётю Галю. Которая семьдесят один год прожила напротив пекарни и сорок лет нюхала хлеб, которого не было.

Про бабушек в автобусе. Про Виталика с его «Ладой». Про всех людей в этом маленьком городке на берегу озера, которых она ещё не знала, но которые будут есть этот хлеб.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.