Милана Панова – Пекарня в Чухломе (страница 2)

— Почему — лаптевскую?

— Так её все так зовут, — сказала первая бабушка. — Лаптевская пекарня. С царских времён. Её купец Лаптев ставил. Савва. Питерщик. — Она помолчала. — Хорошая была пекарня. Мать моя рассказывала — хлеб там был такой, что в очередь с ночи стояли. Из Солигалича приезжали. Из Галича. А потом… — Она махнула рукой. — Потом много чего было. Там и столовая была, и склад, и магазин хозтоваров. А теперь вот — ничего.

— А почему… почему Лаптевская? — повторила Варя. — Я… я тоже Лаптева.

В автобусе стало тихо. Даже мужик в камуфляже, кажется, перестал храпеть.

Бабушки смотрели на неё. Долго.

— Ну, — сказала наконец первая бабушка. — Ну, тогда понятно.

— Что понятно?

— Почему тебя туда потянуло, — сказала бабушка. И отвернулась к окну.

Автобус вынырнул из леса.

И Варя увидела озеро.

Большое. Серое. Гладкое, как стекло. Над ним — туман, клочьями, как вата. А на другом берегу, далеко, в тумане, — белые стены и купола. Монастырь. Тот самый, с фотографии.

А на этом берегу, на пологом холме, — городок. Маленький. Деревянный. С зелёными, синими, коричневыми домиками, с палисадниками, с кружевными наличниками. С колокольней. С одной улицей, которая спускалась к воде.

Чухлома.

Варя прижалась лбом к мокрому стеклу автобуса.

Было так тихо и так красиво, что ей вдруг захотелось плакать. Опять.

Глава 2. Батон

Тётя Галя оказалась маленькой, круглой, румяной женщиной лет семидесяти, в резиновых сапогах, в куртке поверх халата, с огромной связкой ключей на шнурке. Она встретила Варю на автобусной остановке — оказывается, бабушки из автобуса ей позвонили, пока ехали, — и сразу, не здороваясь, сказала:

— Худая. Бледная. Московская. — Помолчала. — Лаптева, говорят?

— Лаптева, — сказала Варя.

— Ну, пойдём, Лаптева, — сказала тётя Галя. — Покажу тебе твоё наследство.

— Это не наследство. Я покупать приехала.

— Покупать, — фыркнула тётя Галя. — Ну-ну.

Пекарня стояла на Советской, в самом центре, наискосок от старых торговых рядов. Варя узнала её сразу — по полукруглым окнам, по ржавой вывеске «ХЛ…Б». Но на фотографии не было видно, насколько всё плохо.

Здание было длинное, кирпичное, тёмно-красное, когда-то, наверное, красивое. С карнизом из фигурного кирпича. С чугунным козырьком над крыльцом. Но кирпич облупился. Карниз осыпался. Козырёк проржавел насквозь. Крыльцо покосилось так, что ступеньки шли под углом. Окна — половина заколочены фанерой, половина — с треснувшими стёклами. Крыша — шифер, местами провалившийся. У стены — лопухи в человеческий рост.

Варя стояла перед крыльцом и молчала.

— Ну? — спросила тётя Галя.

— Триста пятьдесят тысяч, — сказала Варя.

— Двести можно, — сказала тётя Галя. — Племянник сказал — кто возьмёт, тому хоть за двести. Лишь бы налог не платить.

Внутри было темно, сыро и холодно. Пахло пылью, мышами, старой штукатуркой. И — Варя втянула носом воздух и замерла — чем-то ещё. Очень слабо. Еле-еле. Как воспоминание.

Хлебом.

Ржаным. Кислым. Тёплым.

— Чуешь? — тихо спросила тётя Галя.

— Чую, — сказала Варя.

— Все чуют, — сказала тётя Галя. — Сорок лет тут хлеба не пекли. А пахнет.

Зал был большой. С высоким потолком, с лепным карнизом — облупленным, но ещё различимым: колосья, снопы, серпы. С остатками прилавка — деревянного, массивного, тёмного. С облезлой кафельной плиткой на стенах — белой, с синим узором по краю. Старинной. Варя такую видела только в музеях.

А в дальнем углу, у двери в подсобку, на прилавке, — лежало что-то большое, рыжее и круглое.

Варя сначала подумала — мешок. Или подушка. Или чья-то брошенная шапка.

Потом «мешок» поднял голову.

Это был кот. Огромный. Рыжий. Толстый — не просто толстый, а такой круглый, что казалось, у него нет шеи, нет талии, нет ничего, кроме одной большой рыжей округлости с ушами и хвостом. Шерсть — длинная, пушистая, цвета хорошо пропечённой корки. На боках — светлые полоски, как надрезы на батоне. Глаза — янтарные, сонные, полуприкрытые.

Кот посмотрел на Варю. Медленно. Сверху вниз. Как смотрят на нового повара на кухне — оценивающе.

Потом зевнул. Широко. С розовым языком.

И снова положил голову на лапы.

— Это Батон, — сказала тётя Галя. — Местный. Ничей. Тут живёт. Лет… — Она задумалась. — Да сколько я себя помню, столько и живёт.

— Сколько вы себя помните?

— Семьдесят один год, — сказала тётя Галя. — И он всегда был. Такой же. Рыжий. Круглый. — Она пожала плечами. — Ну, может, это не один и тот же. Может, сын. Или внук. Коты-то столько не живут. Но похож. Как две капли.

Варя подошла к прилавку. Посмотрела на кота поближе.

— Привет, Батон, — сказала она.

Кот приоткрыл один янтарный глаз. Посмотрел на неё. Закрыл.

— Он не любит, когда шумят, — объяснила тётя Галя. — И когда чужие. Но ничего. Привыкнет. Ты, говорят, Лаптева. Он Лаптевых должен понимать.

— Почему?

— Потому что пекарня — лаптевская, — сказала тётя Галя, как будто это всё объясняло.

Варя купила пекарню через три дня.

За двести тысяч. Племянник тёти Гали — Виталик, тридцатилетний, в спортивном костюме, жил в Костроме — приехал на «Ладе», подписал договор у нотариуса в соседнем кабинете поселковой администрации, получил перевод на карту и уехал через час. Даже не стал смотреть, как Варя заходит внутрь.

— Не люблю я туда ходить, — сказал он, садясь в машину. — С детства. Там в подвале стучит. Тётя Галя говорит — домовой. А я думаю — крысы. Здоровые.

— А вы в подвал спускались? — спросила Варя.

— Не, — сказал Виталик. — Он заперт. Там замок. Старый. Ключа нет. Дед говорил — и не было никогда. — Он завёл мотор. — Удачи вам. Вы смелая.

И уехал.

Варя осталась одна. С ключами от пекарни. С рюкзаком. С банкой закваски. С двумястами двенадцатью тысячами на карте. Посреди Чухломы.

Первую ночь она ночевала у тёти Гали — та не пустила её в пекарню. «Там холодно, сыро, крысы, кот, и не прибрано. Простудишься. Завтра пойдёшь». Дом у тёти Гали был деревянный, тёплый, с печкой, с половиками, с геранью на окнах и с фотографиями на стенах — множеством фотографий, чёрно-белых и цветных, — и тётя Галя до двух ночи рассказывала про каждую.

А утром Варя пошла в пекарню. С ведром, тряпками, веником, перчатками, мусорными мешками — всё одолжила у тёти Гали — и начала.

Это было похоже на работу на кухне в первый день после ремонта. Только хуже. В десять раз.

Она выносила мусор. Мешками. Десятками мешков. Старые коробки. Сломанные стулья. Битые бутылки. Ржавые вёдра. Обрывки плакатов «Миру — мир!» и «Хозтовары — в каждый дом!». Мышиные гнёзда. Пыль — килограммами.

Она отмывала кафель. Белый, с синим узором. Под слоем грязи он оказался целым — почти весь. Только в одном углу три плитки выпали. Варя нашла их в мусоре. Отмыла. Отложила.

Она отмывала прилавок. Тёмное дерево — дуб, наверное, — под слоем пыли и краски оказалось резным. По краю — колосья. Виноградные лозы. Маленькие птички.

Она отдирала фанеру с окон. Окна оказались с полукруглыми рамами, с мелкой расстекловкой. Свет хлынул в зал — серый, озёрный, северный.