Милана Громова – Катарсис (страница 3)

— А то, что ты держишься за свою злобу, как за спасательный круг. — Он поднял голову. — Я хочу посмотреть, как долго это продлится. Хочу понять, что тебя останавливает.

— Любопытство сожрёт тебя.— бросил я.

— Может быть. — Он усмехнулся, и в его усмешке впервые не было ехидства. Одна усталость. — Но мне больше нечем заняться, кроме как смотреть, как другие горят.

Он отвернулся к карте. Я смотрел на его спину — сутулую, угловатую, с выпирающими позвонками, которые почти проступали сквозь серую кожу.

— Ты так и будешь пялиться? — спросил он, не оборачиваясь.

— А ты так и будешь от меня что-то скрывать?

— Каждый что-то скрывает, Даррен. Это называется «личное пространство», — повисла неловкая тишина. — Тебе пора.

Я уже не стал пререкаться. Спорить с Ксенолитом — всё равно что биться головой о стену: шум есть, а толку ноль. Нужно было обработать всю информацию, полученную за эти два дня. Голова и так шла кругом от всего этого бреда про гроллов, ауресов, вирусы и заражённых.

Вернувшись в пыльную квартиру, я первым делом прошёл на кухню. Свет мигнул, как предатель, и крошки на столе отбрасывали маленькие тени. Взял кружку, налил в неё мутной воды из‑под крана — она шипела противно, будто трубы жаловались на мое возвращение. Сделал глоток; вкус металла и плесени разнесся по рту, и в нём вдруг было всё: и усталость, и мелкие побоины будней, и лениво гудящая злость на мир.

На столе, заваленном хламом и коробками с чужими воспоминаниями, лежал блокнот. Старый, потрепанный, с вырванными страницами в начале — мамины рецепты, которые я когда‑то в приступе сентиментальной тупости вырвал и выбросил. Теперь здесь были чистыми только последние листы, словно кто‑то оставил для меня только последнюю линию, которую ещё можно заполнить.

Я уселся. Спинка стула жалобно скрипнула, как старый сустав, но выдержала. Достал ручку — черную, с погрызенным колпачком, такая, что её возраст можно было читать по мелким сколам. Уставился на пустой лист; белизна казалась не пространством для слов, а вратами, через которые нужно переступить. Минута. Две. Ручка застыла в пальцах; мысли разбежались, как тараканы при свете лампы — беспорядочно, в панике.

Сквозь окно доносился городской гул — редкие машины, где‑то лай, единичные голоса, отчаянно цепляющиеся за ночь. Я вспомнил, как мама писала в этом самом блокноте, аккуратно, почти по линейке, как будто строки могли удержать события. Вспомнил, как выбрасывал ее записи, как смеялся над собственными жестами доброты, и в животе зашевелился тошнотворный узел упреков.

Наконец я сжал ручку крепче. Первая буква получилась рваной, неуклюжей, но вот уже слово, затем ещё одно. С каждым словом тело облегчалось — не потому что я нашёл ответ, а потому что перестал держать молчание. Рука перестала дрожать; бумага принимала меня обратно, как старый друг, готовый выслушать. Я глубоко вдохнул и шепнул себе что‑то грубое и честное.

— Чтоб тебя, — буркнул я, и это оказалась не ругань, а приглашение. Я начал писать.

Быстро, грязно, почти не разбирая собственного почерка. Слова вылетали на бумагу, складываясь в бессвязные предложения. Имена: Ксенолит, гроллы, ауресы. Термины: Разлом, заражение, вирус. Заметки на полях: «передается через воздух», «активны ночью», «лекарства нет».

Остановился. Перечитал последнюю строчку.

«Лекарства нет»

Ручка заскрежетала по бумаге — я перечеркнул это чёртово слово.

— Нет так нет, — прошептал я. — Найдём другое.

Я продолжил записывать, но теперь уже медленнее, обдуманнее. Разбил страницу на две колонки: слева — то, что я знаю точно, справа — то, что нужно проверить.

Вопросы роились в голове, и каждый следующий был страшнее предыдущего:

Как отличить зараженного от здорового гролла?

Ксенолит сказал, что ауресы приходят ночью. Куда именно? С какой целью?

Вирус передаётся через воздух — значит, я мог уже вдохнуть его в тот момент, когда зашёл в подъезд. Или раньше. Или...

Я отложил ручку. Пот тёк по спине.

В квартире было тихо. Слишком тихо. Даже доски под ногами не скрипели, будто замерли в ожидании.

Я посмотрел на свою руку. На бледную, сероватую кожу. На пальцы — длинные, с чёрными ногтями, которых раньше не было.

— Ты не заражён, — сказал я вслух. Голос прозвучал глухо, как из бочки. — У тебя просто... мурашки. Аллергия на этот гребанный Разлом.

Враньё пахло хуже, чем вода из-под крана.

Я закрыл блокнот, убрал в ящик стола. Запер на ключ, которого, по сути, не существовало — замочная скважина была пустой, замок сломан ещё лет пять назад. Но ритуал есть ритуал.

Я прошёл к кровати, рухнул лицом в подушку..

«Завтра разберусь с этим дерьмом». — ведь голова уже разрывалась.

Но завтра не хотело наступать. Или, наоборот, торопилось — я не понял. В Разломе время текло как расплавленный свинец: то медленно, обжигая каждую секунду, то рывком проглатывая целые часы.

Я закрыл глаза.

2 ГЛАВА

Оказалось, что ни рая, ни ада никогда и не существовало. Во всяком случае, не в том виде, в каком их описывали. Но рай меня никогда и не прельщал. Эти нудные, слащавые лекции о "чистых душах", "вечном блаженстве" и бесконечных хорах ангелов? Слишком скучно для меня, привыкшего к совсем другим ощущениям – к острым углам реальности, к борьбе, к живому, обжигающему краю. Я и так потерял слишком много часов своей прежней жизни, выслушивая лживые обещания психологов о "прекрасной жизни, если только ты будешь стараться". Если бы они были правы, я бы точно не оказался сейчас здесь, в этой мрачной изнанке бытия, где каждый камень дышит отчаянием.

С утра по телу разливалась неприятная дрожь, но не от холода. Это было скорее внутреннее напряжение, нервный озноб, словно ток пробежал по венам. Странно, но прошло уже трое суток, а я ни разу не ощутил ни малейшего намека на голод. Ещё один жуткий бонус этого места, который позволял не думать о такой примитивной, но жизненно важной потребности, как пропитание. Что-то в этом было неправильное, пугающее. Тело функционировало по новым, неведомым мне законам.

Как бы мне ни претила мысль о встрече с тем придурком, избежать ее было невозможно. Всё, чего я от него хотел — вытянуть нужную информацию, получить ответы, и немедленно разойтись. Никакой дружбы, ни с ним, ни с кем-либо из обитателей этого места, я заводить не собирался. Здесь каждый гролл — это, по сути, грешник, существо непредсказуемое и потенциально опасное, способное пойти на что угодно ради собственных, зачастую эгоистичных, целей. Ещё будучи человеком, я всегда предпочитал действовать в одиночку, полагаясь только на себя. Все свои самые тяжелые моменты я пережил в изоляции, и выходить из этой тени я не собирался. Эта новая реальность лишь подтверждала мои давние убеждения.

За эти дни я так и не свыкся со своим новым обликом. Растрепанные пряди угольно-черных волос, жёсткие на ощупь, из которых вызывающе торчат острые, поблескивающие рога, словно лезвия, выступающие прямо из висков. Кожа приобрела мертвенно-серый оттенок, будто выточенный из камня или покрытый слоем пепла, а шею теперь украшали странные, будто выжженные узоры: три горизонтальные линии, пересеченные одной вертикальной. Словно клеймо, древний знак принадлежности к этому проклятому месту. В целом, мне этот образ даже нравился, он отражал мою внутреннюю суть – что-то дикое, необузданное, отвергнутое. Но каждый раз, бросая взгляд в обломок зеркала или в тёмную, отражающую поверхность, я невольно вздрагивал, видя не себя, а жуткого незнакомца, который, тем не менее, был мной. Это было не столько от

страха, сколько от внезапного, пронзительного осознания – я изменился, и пути назад нет.

Внезапно внутренности скрутило жуткой судорогой, такой резкой, что я согнулся пополам. Всего через считанные секунды горло обожгло огнём, и меня вырвало. Густая, почти черная кровь хлынула изо рта, пачкая и без того грязную землю. На языке остался едкий, металлический привкус, словно я проглотил горсть старых, ржавых монет. Это было... крайне тревожно. Не то чтобы я был знаком с нормальной физиологией гроллов, но такое определенно не входило в список ожидаемых «бонусов» этого нового существования.

Мне было, по большому счёту, плевать на своё самочувствие. Привычка игнорировать боль, накапливается годами человеческой жизни, теперь стала второй натурой. Однако этот симптом был новым, и, признаюсь, немного выбивал из колеи. Но я стиснул зубы. Никакой мерзкий спазм не заставит меня отказаться от цели. Превозмогая слабость, я всё же направился к назначенному месту, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тупой пульсацией в висках.

Небо над Разломом полыхало тревожным красным, словно кто-то разлил густую кровь по горизонту. Каждый шаг давался с трудом – ноги казались налитыми свинцом, подкашивались на пути. Голова кружилась, а перед глазами плыли темные пятна. Было крайне опасно выходить из дома в таком состоянии, да и просто появляться на улице, когда сгущаются сумерки, но разворачиваться было уже поздно. Я почти чувствовал нетерпение Ксенолита. Наконец, я добрался до места назначения. Он сидел наверху искореженного, пустого вагона, свесив ноги и покачивая ими в воздухе. Поначалу я думал, что он меня не заметил, но стоило мне сделать пару шагов к составу, как он резко повернул голову, и я услышал: