Милана Громова – Катарсис (страница 4)

— И тебе привет, – раздалось сверху, – Я крайне удив…

— Ответь на вопросы и я свалю, – перебил я его, не давая договорить. Мой голос звучал глухо, но непреклонно, отражая мое скверное самочувствие и непоколебимую решимость.

Ксенолит хмыкнул, склонив голову набок, и его усмешка никуда не делась.

— Удиви.

Я, кряхтя и цепляясь за ржавые выступы, забрался на вагон, приземлившись рядом с ним. Желудок снова протестующе сжался, но я постарался не обращать внимания. Прежде чем начать разговор, я решил оглядеться, позволяя взгляду скользить по панораме. Этот город, или то, что от него осталось, я вроде бы знал наизусть, бродя по его улочкам и развалинам. Но с этой высоты он казался таким… другим. Чужим и величественным одновременно, бесконечным лабиринтом теней и обломков под багровым небом. Повернув голову, я скользнул взглядом по его лицу и вдруг заметил то, чего раньше не видел: небольшой, но четкий крест, будто вырезанный, отмеченный на его левом виске. Он казался высеченным прямо в коже.

Я не сдержался, мой вопрос сорвался с губ, будто вырвался наружу под давлением. — Что это за крест у тебя на виске? — Каждое новое знание здесь, в этой мертвой пустоши, было на вес золота, и я собирался выжать из него всё, что только мог, пока у меня хватало сил держаться на ногах.

Ксенолит небрежно дёрнул плечом, затем медленно провёл пальцем по виску. — Какой? А-а, этот? Выстрел, прямо в висок. — Он поднял руку, приставил палец к своему виску, имитируя пистолетный выстрел, и сделал едва слышный щелчок языком, словно напоминая о собственном, внезапном и беспощадном конце. – О, а тебя, как я вижу, зарезали.

По телу пробежал мерзкий холодок, не от озноба, а от осознания. Он видел мою смерть так же ясно, как я – его крест.

— Чего? Это ты с чего взял? — Мой голос прозвучал ещё глуше, ниже, почти рычащим, словно зверь, загнанный в угол, который вот-вот сорвется.

Ксенолит просто ткнул пальцем в мою шею, прямо на странные, будто выжженные узоры, о которых я только что размышлял. Словно они были для него открытой книгой, надписи которой он читал без труда.

— У тебя есть пометки на шее, по всей видимости похожи на ножевые ранения.— В его голосе не было ни капли сочувствия, лишь отстраненная, почти будничная констатация факта, от которой мне стало не по себе. Словно смерть была для него такой же обыденностью, как утренний завтрак.

— И у каждого гролла есть такие же пометки? — Я поднес руку к горлу, проводя пальцами по рельефным узорам, словно впервые ощущая их.

— В большей части да. — Ксенолит снова чуть заметно кивнул. — Это отпечаток того, как ты перешёл сюда. Последний миг твоей человеческой жизни, застывший, выжженный на коже. Твоя визитная карточка в этом мире, так сказать.

Ксенолит был явно ниже меня ростом, и теперь, когда он изучал мою шею, ему приходилось задирать голову, что создавало ощущение, будто он не просто смотрел, а пялился — нагло и бесцеремонно, почти как какой-то извращенец. Его волосы, оттенка мокрого асфальта, были чуть темнее мертвенно-серой кожи, почти сливаясь с ней, и казались такими же грубыми, как и вся его манера. Но больше всего меня выводил из себя не его взгляд, и даже не эти жуткие откровения о моей смерти, а его навязчиво-позитивный, почти беззаботный настрой. Он казался диссонансом в этом мире боли и отчаяния, и это раздражало до зубовного скрежета. Как можно быть таким… легким, когда вокруг сплошной мрак?

— Откуда у тебя столько энергии… и радости? — Я не выдержал, мой голос прозвучал куда резче, чем я предполагал. — Ты ведь буквально в аду. Здесь, кажется, даже тени страдают, а ты сидишь, словно на пикнике.

Ксенолит медленно повернул голову, и на его лице расцвела жуткая, искаженная улыбка, от которой по спине пробежал холодок. В ней не было веселья, скорее — обреченность, замаскированная под безумие.

— А кто сказал, что я рад? — Его голос стал тише, почти заговорщическим, но пропитанным ядом. — Больше путей нет. Ты обречён жить здесь и страдать, и эта мысль никогда не покинет тебя. Так почему бы не насладиться всем этим, пока ты можешь? Пока не превратился в нечто худшее.

— Ну ты и чудовищная дичь, — выдохнул я, больше не находя слов. Мой мозг отказывался принять эту философию, это извращённое восприятие реальности. Я никак не ожидал встретить здесь кого-то, кто будет наслаждаться жизнью в таком месте, где каждый вдох давался с трудом. Это было абсолютно за гранью моего понимания.

Я поспешно перевел разговор на тему, которая тревожила меня сильнее всего, отгоняя неприятный осадок от его слов. Тот вирус, та чёрная кровь, что только что хлынула из меня…

— Тот вирус, никто не пытался найти лекарство? Никто даже не пытался понять, как это остановить?

Ксенолит насмешливо фыркнул, а затем выдал едкую реплику, бросая её, словно камень.

— Если ты у нас доктор, то прошу вас в вашу лабораторию, — произнес он с такой дозой сарказма, что мне захотелось столкнуть его с вагона. — Я не ученный и не думаю, что он оказался бы среди гроллов. В этом месте нет ни лекарств, ни надежды. Так что попытки бессмысленны.

— Но ведь… — Я попытался возразить, в голове мелькали обрывки мыслей о выживании, о борьбе.

— Я пытался, Даррен, — Ксенолит оборвал меня на полуслове, и на этот раз в его голосе прозвучало неприкрытое раздражение, а глаза чуть сузились. — И знаешь что? Бесполезно.

Красное небо над нами потихоньку начинало темнеть, сгущаясь до багрово-черных оттенков. Воздух становился тяжелее, а каждый шорох казался угрозой. Это означало, что время истекает, и нужно было поторопиться, если я не хотел встретить инфицированных лицом к лицу.

— Ты считаешь, что после разлома, после смерти ничего нет? — Мой взгляд скользнул по его лицу, пытаясь найти хоть намёк на сомнение. Это был вопрос, который мучил меня с самого пробуждения.

Ксенолит улыбнулся своей жуткой улыбкой.

— Если хочешь, мы можем проверить это на тебе. Пошли кое-что покажу.

Я понял: ответа, который меня бы удовлетворил, я не дождусь. С горьким, рваным выдохом я спрыгнул с вагона на холодную, каменистую землю. Удар отозвался неприятной дрожью по всему телу, и я вновь почувствовал, как заныли внутренности, скрученные недавним спазмом. Каждый нерв кричал об опасности, но я не позволял себе замедлиться.

Мы зашли внутрь вокзала, в его берлогу.

Я неохотно поднялся по скрипучим ступеням, и передо мной предстала картина, достойная самых худших городских трущоб, умноженных на абсурд загробного мира. Неопрятная, потрепанная мебель: продавленная кровать, покрытая слоем вековой пыли, покосившийся стол с неясными разводами и несколько стульев. Воздух здесь был ещё тяжелее, чем внизу, словно он впитывал в себя все горести и отходы бессчётных смертей.

– Ты бомжуешь тут?

– Сам ты бомжуешь! А я здесь наслаждаюсь смертью. Смотри.

Я смотрел. Перед нами лежал труп гролла. Кожа — серая, как у всех нас. Но под ней, у висков, проступали чёрные вены. Толстые, узловатые, будто корни деревьев,

проросшие сквозь плоть. Глаза — открытые, но пустые. Не чёрные, как у нас. Белые. Мутные, как у дохлой рыбы.

— Он был заражён, — сказал я.

— Был. — Ксенолит кивнул. — А теперь — мусор. Я нашёл его утром. Сдох в трёх кварталах отсюда.

— Ты его знал?

— Нет. — Он помолчал. — Но мог бы.

Внутри что-то сжалось.

— Я собирал образцы, — сказал он наконец. — Крови, слюны, тканей. Пытался понять, как вирус работает. Но у меня не было нормального оборудования. Только то, что удалось найти в развалинах.

— И?

— И ничего. — Он пожал плечами. — Я не учёный. Я просто придурок, который умеет паять и читать старые медицинские журналы. Результаты были... странными. Вирус мутировал быстрее, чем я успевал его фиксировать.

— Покажи.

— Что?

— То, что ты накопал. Записи. Пробирки. Всё.

Ксенолит посмотрел на меня долгим взглядом. Потом тяжело вздохнул, встал, подошёл к своим шкафчикам. Достал ключ с шеи, открыл один из них.

Внутри были блокноты. Исписанные мелким, дрожащим почерком.

— Читай, — сказал он, протягивая один.

Я взял блокнот. Пролистал. Схемы, графики, какие-то расчёты. На полях — заметки, написанные в разное время: «температура 40.3», «реакция на свет — негативная», «образец №7 — полное отторжение».

— Что значит «отторжение»? — спросил я.

Ксенолит отвернулся.

— Лечение убивало их быстрее, чем вирус.

Я закрыл блокнот.

— у тебя неплохие расследования. Почему не продолжил?

Ксенолит не ответил. Сжал челюсти так, что желваки заходили под серой кожей.

— Я пойду, — сказал я.

— Иди.

Я вышел на улицу. Багровое небо давило на плечи.

Я продолжал идти, не останавливаясь, пока очертания Ксенолита не растворились в сумерках. В спину будто впивались его буравящие взгляды, а в ушах еще звучал его безумный смех, который, казалось, был единственным постоянным звуком в этом мире, кроме шороха собственных шагов и нарастающего биения сердца.

Сумерки уже сгущались, когда я шел домой. Навстречу мне двигались гроллы– сумрачные фигуры, от которых веяло чем-то чужим и древним. Всматриваясь в каждого, я старался разглядеть следы их смерти. У многих были странные отметины на шее либо на лбу, словно печать неведомого проклятия. По этим знакам я приблизительно понимал, как они сюда попали.

Улицы постепенно опустели, и люди стали расходиться по своим домам. Как только я зашел в свою квартиру и закрыл дверь, тишину пронзил громкий крик. Бездействие было невыносимо, и спать я не собирался. В шкафу я нашел старый ежедневник. Открыв его, я увидел страницы, исписанные рецептами разных блюд. Почерк был знаком – скорее всего, это были мамины записи. Во рту тут же вспомнился вкус каждой из этих ед, и волна ностальгии смешалась с горечью. В порыве раздражения я вырвал эти страницы и кинул в мусорное ведро.