Мила Скай – Нарисуй мне чувство (страница 5)

— В раю.

— А рай — он где? На небесах? — Отец Михаил улыбается. — Рай — он здесь, Коля. В каждом мгновении, в каждом дыхании, в каждом человеке, которого ты пускаешь в сердце.

Я молчу.

— Ты боишься снова потерять, — продолжает он. — Но ты уже всё потерял, Коля. Дальше терять нечего. Осталось только найти.

— Что найти?

— Себя. Жизнь. Её. — Он кивает в сторону дороги, откуда завтра приедет Вера. — Эту женщину, которая тебе снится.

— Она учёная. Она приехала за данными.

— А ты думаешь, данные снятся? — усмехается батюшка. — Нет, Коля. Ты ей не просто объект исследования. Ты — её зеркало. Она в тебе себя увидит.

— Пустоту?

— Жизнь. Свою настоящую жизнь, которую она похоронила так же глубоко, как ты свою.

Я смотрю на него.

— Откуда вы всё знаете?

— Я батюшка. Я должен знать. — Он встаёт, крестится. — Ладно, пойду я. Тебе скоро вставать, встречать гостью.

— Спасибо, отец Михаил.

— За что?

— За разговор.

— Пустое, — машет он рукой. — Ты это... не бойся. Живи. Она того стоит.

Он садится на велосипед и укатывает, оставив меня с термосом и мыслями.

***

В одиннадцать она приедет.

Я смотрел на часы каждые пять минут. В девять пошёл в церковь — проверить, не случилось ли чего с фреской за ночь.

Ничего не случилось. Синева осталась, но не расползлась дальше. Словно ждала чего-то.

Или кого-то.

Я взял кисть, попробовал работать. Бесполезно. Руки не слушались, мысли путались.

В десять вышел на улицу, сел на то же крыльцо и стал смотреть на дорогу.

Как мальчишка.

Как дурак.

Как человек, который пять лет был мёртвым, а сейчас вдруг ожил.

И впервые за долгое время мне было не всё равно.

***

Она приехала ровно в одиннадцать.

Я увидел её машину ещё издалека — маленькое серебристое пятно на пыльной дороге. И сердце забилось быстрее. Глупо, правда? Мне тридцать четыре, я должен быть взрослым, а веду себя как подросток.

Она вышла из машины, достала из багажника свои чемоданы с аппаратурой и потащила их к церкви, спотыкаясь о кочки.

Я смотрел и не мог оторваться.

Она такая... неуместная здесь. Городская, чужая, с этим своим идеально прямым пробором и отсутствием эмоций на лице. И одновременно — будто всю жизнь тут прожила.

— Доброе утро, — сказал я, открывая дверь.

Она втащила чемоданы через порог, выпрямилась, смахнула пот со лба.

— Где тут розетки?

— Только в алтаре и в моей сторожке. В церкви электричества нет.

Она посмотрела на меня так, будто я лично отменил закон Ома.

— Вы шутите?

— Это XVII век, Вера. Здесь иконы писали при свечах.

— А как же вы работаете?

— При дневном свете. Или с переноской от генератора.

Она молчала секунду, переваривая.

— Хорошо. Где генератор?

— В сторожке. Но я вам его не дам.

— Почему?

— Потому что мне самому нужен. И потому что вы первый день. Давайте без аппаратуры.

Она открыла рот, чтобы возразить, но я перебил:

— Уговор был: я участвую в эксперименте, вы учитесь рисовать. А рисовать под наблюдением приборов нельзя. Это убивает процесс.

— Это не процесс, — процедила она сквозь зубы. — Это исследование.

— Для меня — процесс. Хотите мои эмоции? Получите. Но на моих условиях.

Мы смотрели друг на друга. Глаза в глаза. Она не моргала. Я тоже старался.

Она сдалась первой.

— Чёрт с вами. Что вы предлагаете?

Я достал из-за пазухи блокнот и новый, ещё в упаковке, угольный карандаш.

— Садитесь вон там, у окна. И рисуйте меня.

— Я не умею.

— Тем интереснее.

Я протянул ей карандаш. Она взяла его так, будто это хирургический скальпель.

И села.

А я сел напротив — спиной к фреске, лицом к свету.

— Я буду смотреть на вас? — уточнила она.

— Нет. Смотрите на бумагу. И на меня. Но не в глаза. Смотрите, как падает свет, где тени, где блики. Не думайте о результате. Просто водите карандашом.