Мила Скай – Нарисуй мне чувство (страница 7)
Я приехала не за данными.
Я приехала к нему.
— Доброе утро, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Доброе, — отвечает он.
И улыбается.
А у меня внутри всё переворачивается.
Я ненавижу это чувство.
И в то же время — хочу его снова.
ГЛАВА 3: Линия разлома
Я сижу на холодном каменном подоконнике, в руках дурацкий карандаш, передо мной — он.
Нико устроился на складном стульчике в трёх метрах от меня, спиной к фреске, лицом к окну. Солнца сегодня нет — небо серое, тяжёлое, давит на глаза. Но он всё равно смотрит куда-то сквозь меня, будто я прозрачная.
— Я не знаю, с чего начать, — говорю я.
— С линии, — отвечает он. — Просто проведи линию.
— Какую линию?
— Любую.
Я смотрю на чистый лист бумаги. Белый. Пустой. Как мои сны до того кошмара.
— Это бессмысленно.
— Вера. — Он наклоняет голову, и серый свет ложится на его скулу, подчёркивая тени под глазами. — Вы учёный. Вы знаете, что любое исследование начинается с гипотезы. Проведите линию — это ваша гипотеза. Дальше посмотрим.
Логика в его словах есть. Это меня немного успокаивает.
Я провожу линию.
Прямую, ровную, почти вертикальную. Карандаш оставляет на бумаге серый след — тонкий, бледный, неуверенный.
— Хорошо, — кивает Нико. — Теперь представьте, что эта линия — граница.
— Граница чего?
— Всего, что вы знаете, и всего, чего не знаете. Вы по одну сторону. Я по другую.
Я поднимаю глаза от бумаги.
— Вы всегда говорите загадками?
— Вы всегда отвечаете вопросами?
— Это мой метод.
— А это мой. — Он чуть заметно улыбается. — Проведите ещё одну. Параллельно.
Я провожу. У меня хороший глазомер, линии действительно параллельны.
— Расстояние между ними — это страх, — говорит Нико.
— Что?
— Расстояние. Чем оно больше, тем меньше вы боитесь. Чем меньше — тем страшнее. У вас сейчас примерно сантиметр. У нормальных людей было бы миллиметра три. У вас — десять. Вы ничего не боитесь, Вера?
Я смотрю на две серые полоски. Сантиметр. Он прав, я не чувствую страха. Никогда не чувствовала.
— Страх — это эволюционный механизм, — отвечаю я сухо. — Он нужен, чтобы избегать опасности. Я предпочитаю анализировать риски.
— То есть вы никогда не просыпались в холодном поту? Никогда не колотилось сердце от того, что вот сейчас, сию секунду, может случиться что-то непоправимое?
Я молчу.
Потому что впервые за много лет я проснулась в холодном поту. Пять дней назад. От сна с фреской.
Но я не говорю ему об этом.
— Проведите кривую, — прошу я, чтобы сменить тему.
— Что?
— Вы учитель. Учите. Я провела прямые. Что дальше?
Он смотрит на меня с интересом. Кажется, я его удивила.
— Хорошо. Закройте глаза.
— Зачем?
— Затем, что рисование начинается не с руки, а с глаз. Вы слишком много смотрите наружу. Закройте.
Я закрываю.
Темнота. Тёплая, густая. Где-то далеко трещит сверчок, пахнет известью и сухими травами.
— Представьте, что вы — карандаш, — говорит его голос. — Что вы — грифель. Что ваше тело — это линия, которую вы проводите по бумаге мира. Что вы чувствуете?
— Это глупо, — говорю я, не открывая глаз.
— Не оценивайте. Чувствуйте.
Я пытаюсь. Правда пытаюсь. Но внутри — пустота. Никаких образов, никаких ощущений. Только ровный гул мыслей: «Сколько времени? Он точно участвует в эксперименте после этого? Зачем я вообще согласилась?»
— Пусто, — говорю я вслух. — Я ничего не чувствую.
— Откройте глаза.
Я открываю. Он смотрит на меня с каким-то новым выражением. Не жалость — жалости я не выношу. Скорее узнавание.
— Я знаю это чувство, — тихо говорит он. — Пустота. Когда внутри нет ничего, кроме тишины.
— Вы не можете знать, — возражаю я. — Вы художник. Вы живёте эмоциями.
— Я живу чужими эмоциями, — поправляет он. — Свои я похоронил пять лет назад.
Мы молчим.
Сверчок трещит за окном. Серый свет ползёт по каменному полу.
— Рисуйте дальше, — говорит Нико другим тоном — деловым, отстранённым. — Нарисуйте меня.
— Я не умею портреты.
— Не надо портрет. Нарисуйте, что видите. Линии, тени, пятна. Не думайте, что это человек. Думайте, что это набор геометрических фигур.