Мила Скай – Нарисуй мне чувство (страница 8)
Это я понимаю. Геометрические фигуры — мой язык.
Я смотрю на него как на объект. Голова — овал, чуть вытянутый. Плечи — линия, чуть асимметричная, левое выше правого. Руки — сложены на коленях, образуют треугольник. Свет падает справа, значит тень будет слева, на шее, под скулой...
Я рисую.
И чем дольше рисую, тем страннее мне становится.
Потому что его лицо — оно не складывается в правильную геометрию. Там, где должна быть ровная линия носа, у него лёгкая горбинка. Там, где должна быть симметрия бровей — одна чуть выше другой. Там, где должен быть покой закрытых глаз — под веками угадывается движение.
Он не спит. Он наблюдает за мной из-под ресниц.
— Вы смотрите на меня, — говорю я, не поднимая глаз.
— Вы смотрите на меня. Я отвечаю взаимностью.
— Это мешает.
— Вам мешает, что на вас смотрят?
— Мне мешает, что я не могу сосредоточиться на линиях, когда объект наблюдения оживает.
Он усмехается. Я слышу эту усмешку — тихую, короткую.
— Вера, объект наблюдения всегда оживает. Даже мёртвая фреска дышит, если знать, куда смотреть.
Я поднимаю глаза.
— И куда смотреть?
— В пустоту. Там, где красок нет, — там самое главное.
Он встаёт и подходит ко мне. Садится рядом на подоконник. Близко. Слишком близко. Я чувствую запах олифы и мыла.
— Дайте карандаш.
Я отдаю.
Он берёт мой лист, смотрит на мои корявые линии, на мои попытки изобразить геометрию его лица. Потом быстрыми движениями — почти незаметными — добавляет несколько штрихов.
— Смотрите, — говорит он.
Я смотрю.
На бумаге — я. Не моё лицо, нет. Моё состояние. Пустота между линиями, которую он заполнил чем-то. Тенью? Светом? Я не знаю.
Но я вижу себя.
Впервые вижу себя со стороны — холодную, собранную, идеально ровную. И между этими ровными линиями — пропасть.
— Это я? — спрашиваю я шёпотом.
— Это то, что я вижу, — отвечает Нико. — Вы — линия разлома, Вера. Между тем, что было, и тем, что будет. Между жизнью и смертью. Между чувством и пустотой.
Я смотрю на рисунок.
У меня внутри что-то происходит. Какая-то химическая реакция, которой не должно быть. Серотонин? Дофамин? Я не знаю.
Но впервые в жизни мне хочется плакать.
Я не плачу, конечно. Я вообще не умею плакать. Разучилась лет в двенадцать, когда поняла, что слёзы не помогают.
Но внутри — щемит.
— На сегодня хватит, — говорю я, вставая. — Завтра продолжим.
— Вера, — останавливает он меня. — Вы так и не нарисовали меня.
— Я нарисовала.
— Линии — не я. Линии — это скелет. А где мясо? Где кожа? Где жизнь?
— Я не знаю, где жизнь, — отвечаю я честно. — Я никогда её не видела.
Он смотрит на меня долго. Очень долго.
— Тогда я покажу, — говорит он тихо. — Но не сегодня. Сегодня вы устали.
Я не устала. Я никогда не устаю. Но почему-то киваю.
Собираю свои вещи, карандаш, блокнот. На выходе оборачиваюсь.
— Нико?
— Да?
— Спасибо.
Он улыбается — впервые за этот день по-настоящему тепло.
— Вы впервые назвали меня по имени. Прогресс.
Я выхожу в яблочный воздух, сажусь в машину, закрываю дверь.
И только там, в тишине салона, позволяю себе прижать руку к груди.
Сердце колотится как сумасшедшее.
Я измеряю пульс: сто двадцать ударов в минуту.
Адреналин?
Или что-то другое?
Я запрещаю себе думать об этом. Завожу мотор и уезжаю.
А лист с его рисунком так и остаётся лежать на подоконнике.
Я забуду его там.
Случайно.
Или нет.
Я захожу в номер и сразу понимаю: что-то не так.
Не в номере — во мне.
Руки дрожат. Я смотрю на них — мелкая противная дрожь, которую невозможно контролировать. Я учёная. Я знаю, что это реакция нервной системы на выброс адреналина. Но адреналин должен был схлынуть ещё час назад.
Я сажусь за стол, открываю ноутбук.
Новый документ. Называю: «Дневник наблюдений. Объект: Ветров Н.».
Пальцы зависают над клавиатурой.
Конец ознакомительного фрагмента.