Мила Скай – Нарисуй мне чувство (страница 3)
Тот же, что и тогда. Фреска. Человек с кистью. Тень, которая тянется к нему.
Только теперь я знаю, кто этот человек.
Я не вижу его лица. Но знаю.
И тень — это я.
Я тянусь к нему сквозь века, сквозь краски, сквозь пустоту.
А когда почти касаюсь — просыпаюсь.
Сердце колотится где-то в горле.
На часах 5:47.
Я встаю, иду к окну. За окном — серый рассвет, мокрые крыши, далёкий колокольный звон.
Смотрю на свою ладонь.
Синяя полоска стала ярче.
Или мне кажется.
Я учёная. Я не верю в то, что нельзя измерить.
Но сейчас, стоя у окна в дешёвой гостинице, в городе, где пахнет яблоками и Богом, я впервые в жизни хочу поверить.
В чудо.
В судьбу.
В него.
Я запрещаю себе эту мысль. Иду чистить зубы. Завтракать. Работать.
Но синева на ладони не исчезает.
И я знаю: завтра я снова поеду туда.
К нему.
К фреске.
К себе.
Она уехала, а я всё стою на паперти и смотрю туда, где её машина скрылась за поворотом.
Пыль ещё не осела.
В воздухе всё ещё пахнет ею. Больница, мятная жвачка и что-то неуловимо сладкое — может, тот кофе, который она пила в машине по дороге. Я закрываю глаза и вдыхаю.
Глупо.
Она учёная. Она приехала за данными. Завтра она придёт с приборами, будет смотреть на графики, что-то записывать, анализировать. А послезавтра уедет в свою Москву и забудет, как меня зовут.
Так и должно быть.
Я разворачиваюсь и иду в сторожку.
***
Внутри темно, холодно, пахнет олифой и сыростью. Я не зажигаю свет — сажусь на кровать и смотрю в окно.
Луна сегодня странная — огромная, жёлтая, как старый янтарь. При таком свете краски ложатся иначе. Я много раз писал по ночам при луне — ещё в Москве, в мастерской. Лена говорила, что мои ночные работы самые живые.
Лена.
Я запрещаю себе думать о ней. Потому что если начну — не остановлюсь.
Но мысли уже потекли.
Как она ворвалась в мою жизнь. Как смеялась. Как пахла духами и счастьем. Как я писал её портрет, а она вертелась и говорила, что у неё уже всё затекло.
Как она лежала в реанимации, а я даже не мог подойти, потому что сам еле дышал после наркоза.
— Прости меня, — шепчу я в темноту.
Тишина.
Только ветер шуршит за окном.
***
Я встаю, накидываю куртку и иду в церковь.
Ночью здесь особенно. Свет луны проникает сквозь узкие окна, ложится на каменный пол серебряными полосами. Фрески оживают — не красками, а тенями. Лики святых кажутся объёмными, почти живыми.
Я подхожу к Страшному суду.
Синева.
Она стала ярче.
Я вглядываюсь в адское пламя, которое теперь больше похоже на океанскую глубину. В фигуры грешников, которые уже не корчатся, а плывут. В ту пустоту, которая появилась там, где должен быть главный грешник.
Я касаюсь стены.
Холодная. Шершавая. Но под пальцами — пульс.
Тихий, ровный, как биение сердца.
Я закрываю глаза.
— Ты здесь? — спрашиваю шёпотом.
Тишина.
Но я знаю: она слышит.
Лена всегда меня слышала.
Я сажусь на пол, прямо перед фреской, и говорю.
Говорю всё, что молчал пять лет.
— Я не знаю, как жить дальше. Я думал, что умру здесь, в этой глуши, среди красок и пыли. Что буду просто восстанавливать чужие работы, пока однажды не проснусь и не пойму, что уже всё равно. Что пустота победила.
Я замолкаю.
— Но сегодня приехала она. Вера. Учёная, которая не чувствует ничего. Пустая, как я. И знаешь... — я усмехаюсь, — от неё пахнет тобой.
Не больницей, не одиночеством, как я сказал ей. Я соврал тогда.
От неё пахнет жизнью. Той самой, которой от тебя всегда пахло.
Я провожу рукой по стене.