Мила Скай – Нарисуй мне чувство (страница 2)
— Тогда почему вы согласились со мной встретиться?
Пауза. Длинная, тягучая, как мёд, которым пахнет снаружи.
— Потому что вы мне приснились, — тихо говорит он. — Три ночи подряд. Вы стояли здесь, в этой церкви, и держали в руках кисть. А потом... — он замолкает.
— Что потом?
— Потом вы исчезали. Оставляли после себя пустоту. Такую сильную, что я просыпался и не мог дышать.
У меня внутри всё холодеет. Сон. Фреска. Человек с кистью.
— Опишите фреску, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Что?
— Фреску, на фоне которой я стояла. Опишите её.
Он смотрит на меня удивлённо, но послушно закрывает глаза, вспоминая.
— Там был сюжет... странный. Человек закрашивал чью-то тень. А тень тянулась к нему руками...
Я достаю телефон и открываю заметку, которую набросала сегодня утром после своего первого в жизни сна.
Там написано то же самое. Почти слово в слово.
Мы молчим очень долго.
— Вера... — начинает он.
— Давайте договорим, — перебиваю я, пряча телефон в карман. — Вы участвуете в моём эксперименте. Я снимаю показатели вашего мозга, когда вы работаете. А я... — я сглатываю, потому что то, что я собираюсь предложить, звучит безумно даже для меня. — А я помогу вам с выставкой.
— С какой выставкой?
— Мне сказали, вы уже пять лет ничего не выставляли. Что у вас кризис. Я не художник, я учёная. Но, может быть... — я замолкаю, потому что не знаю, как это сформулировать.
— Может быть, — заканчивает он за меня, — вы научитесь чувствовать, а я — снова рисовать?
Я поднимаю на него глаза.
— Это была моя мысль.
Нико смотрит на меня долго, очень долго. Потом протягивает руку, испачканную синей краской.
— По рукам, Вера Соболева. Только предупреждаю сразу: я буду жёстким учителем.
Я пожимаю его руку. Краска остаётся на моей ладони — холодная, липкая, живая.
— А я, — говорю я, — безжалостным учёным.
Он улыбается — впервые по-настоящему, и от этой улыбки в пыльной церкви становится светлее.
— Посмотрим, чья возьмёт.
Я паркую машину у гостиницы и ещё минуту сижу, не выключая двигатель.
Руки на руле. Пальцы сжимают кожу обода так сильно, что костяшки побелели. Я заставляю себя разжать их. Медленно. Палец за пальцем.
В салоне пахнет им.
Олифа, краски, древесная пыль и ещё что-то неуловимое — тёплое, живое, чужое. Я открываю окно, чтобы проветрить. Становится холодно. Но запах остаётся.
Выхожу из машины, хлопаю дверью. Звук громкий, резкий, как выстрел. Хорошо. Реальность возвращается.
В гостинице пахнет дешёвым освежителем и щами. Администраторша — полная женщина с золотыми зубами — смотрит на меня с любопытством.
— Долго вы сегодня, Верочка. Работа?
— Работа.
— Тяжёлая небось? Вон как устали.
Я смотрю на себя в зеркало на стене. Растрёпанные волосы, бледное лицо, под глазами тени. Действительно, вид как после суток дежурства.
— Я не устаю, — отвечаю автоматически. — Это профессиональное.
Она смеётся. Я иду к себе.
***
Номер маленький, душный, с видом на забор. Я включаю свет, сажусь за стол, открываю ноутбук.
Экран заливается синевой. Загрузка. Пароль. Рабочий стол. Папка «Диссертация». Подпапка «Данные». Пусто.
Я смотрю на курсор, который мигает в углу экрана, и понимаю: я не могу вспомнить, зачем открыла ноутбук.
Это впервые в жизни.
У меня идеальная память. Фотографическая. Я помню все цифры, все графики, все формулы, которые когда-либо видела. Но сейчас в голове — только его глаза. Светлые, почти прозрачные, с каким-то невозможным оттенком — то ли серые, то ли голубые, то ли вообще бесцветные.
Как будто он смотрит сквозь тебя и видит что-то, чего нет.
— Прекрати, — говорю я вслух.
Голос звучит глухо, как в подушку.
Я закрываю ноутбук, иду в ванную, включаю воду. Ледяную. Стою под струями, пока зубы не начинают стучать. Потом выключаю, заворачиваюсь в полотенце и смотрю на свою ладонь.
Синяя краска.
Она всё ещё там.
Я тёрла её мылом, щёткой, чуть не содрала кожу — бесполезно. Тонкая полоска синевы въелась в складки, в линии, в самую глубину.
Я подношу ладонь к лицу, вглядываюсь.
Цвет точно такой же, как на фреске. Как адское пламя, которое вдруг стало океаном.
Что ты со мной делаешь, Николай Ветров?
Я запрещаю себе думать об этом. Ложусь в кровать, закрываю глаза.
Сон не приходит.
Впервые в жизни я не могу уснуть не потому, что работаю, а потому что в голове — пустота.
И в этой пустоте — его глаза. Светлые, прозрачные, смотрящие сквозь.
Я открываю глаза.
В потолке трещина, похожая на линию разлома.
Я смотрю на неё до трёх ночи.
Потом засыпаю.
И мне снится сон.